Книга 13 минут радости, страница 44 – Евгения Батурина

Мама Георгием всячески помыкала, глядела мимо, говорила резко, демонстрировала власть: то ей холодно и с балкона тянет, то тарелки не вовремя поменяли на блюдца, то рубашка у него слишком чёрно-белая:

— Вся Тула в них ходит, и ты купил. Хоть бы не надевал сегодня, сделал вид, что выделяешься среди серых масс.

Двухметровый и почти картинно красивый Георгий выделялся среди масс, как случайно выросшая среди болота берёза. Но мамины претензии выносил стойко.

Проводив всех её подруг до остановки и выслушав их пьяные речи про Аполлона, Эдгара По и Бетховена, он возвращался к нам, убирал со стола, мыл посуду. Если мама уже спала, выключал свет и ложился тихо рядом, на край дивана. Если приходила на кухню мириться (ну как мириться – просто разговаривать нормальным тоном), ворчал, но прощал. Один раз она при всех половину праздника передразнивала его манеру речи – он периодически неправильно ставил ударения и буханку звал «кирпичиком». Поздно вечером Георгий, как обычно, проводил маминых подруг, убрал со стола, помыл посуду, а потом уехал к себе в Горелки. Не было его неделю. Как они потом пришли к консенсусу, не знаю, но вернулся он с мешком кассет, бруском замороженного фарша и отчего-то виноватым видом.

Я вопросов не задавала и помогала ему в тот день жарить фарш. Мы просто отрезали по куску, макали в яйцо, потом в сухари – и на многострадальную сковородку. Это был рецепт не из книжки про 40 рецептов.

— Сил что-то нету, Фрось, – объяснил Георгий. – Давай сегодня попроще.

«Попроще» – такой вариант мне всегда нравился.

Но на следующий день начались сложности, причём не у Георгия и мамы, а у меня.

Я так и не перешла в волшебный лицей вслед за Шарафутдиновым и другими отличниками города. Однако из старой школы всё равно пришлось уйти после девятого класса – её сделали восьмилеткой. Примерно половина моих бывших одноклассников и так не собирались учиться в десятом-одиннадцатом, поэтому спокойно разошлись по колледжам и училищам, а кто-то вообще с образованием завязал. Нас, оставшихся, перевели в другую, большую школу и растасовали по классам. Школа была самой обычной, не лицеем, не гимназией, и не в пяти минутах от дома, как я привыкла, а в двадцати. Я попала в сильный класс, которому доставались лучшие, по местным рейтингам, учителя. Уроки теперь делала не десять минут, а весь вечер. И всё равно не особенно успевала.

Хуже всего дела шли, как ни странно, с литературой. Вот уж где я не ждала проблем: в старой школе учительница Лидия Львовна радовалась моей врождённой грамотности, сдобренной умением запоминать и понимать правила, а сочинения, которые я писала по книгам, картинам или «на свободную тему», регулярно зачитывала в классе.

В новой школе русский и литературу преподавала великая и ужасная Клюква. Ей было, наверное, к восьмидесяти (хотя в юности что 80, что 50 – старость). Она носила один и тот же серый, будто покрытый вечной пылью костюм, курила папиросы и никогда не улыбалась. Говорили, что её контузило на фронте (значит, всё же скорее 80, а не 50) и теперь она страдает от головных болей и почему-то галлюцинаций. Я не особо верила: учителям любят придумывать биографии. Сидела на уроках тихо, слушала внимательно про Катерину, которая луч света в тёмном царстве, сама не отсвечивала. Потом мы писали про Катерину сочинение. Клюква велела оформлять его так: открываешь в тетради разворот, на левой стороне пишешь, правую оставляешь пустой. Я удивилась, но не взволновалась. Час потратила дома на сочинение, остаток вечера – на задачи по химии, которые считала настоящей проблемой.