Книга 13 минут радости, страница 1 – Евгения Батурина

© Е. Батурина, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Говорят, люди перед смертью видят белый коридор. Я увидела белый чемодан.

Увидела и обрадовалась. Он, кажется, тоже обрадовался мне – многообещающе скрипнул, будто поднялся в приветствии. Узнал. Был он такой же, как раньше: белый, в серо-серебряные завитушки, дно чёрное, тряпичное, замочки блестящие, ручка на таких же блестящих квадратных петельках, а сама – деревянная, с полосой посередине. Ничуть не изменился чемодан, хотя мы не виделись почти сорок лет. Он и пах очень знакомо – чем-то сложным, коленкорово-химическим. Но главное, он пах радостью. Этот запах ни с чем не перепутаешь хотя бы потому, что слышала я его в жизни нечасто.

Первое моё отчётливое, ещё до чемодана, воспоминание такое: я сижу у мамы на руках, мама качается на табуретке и качает меня – надеется, что усну. На соседней табуретке соседка тётя Маша Харчева. Халат на тёте Маше плохо сходится, и между пуговицами видны кружева едко-сиреневой комбинации. К правому лацкану халата приколото несколько английских булавок с головками разного размера. Тётя Маша дышит тяжело, я слежу за тем, как раздуваются и обратно сдуваются её ноздри. Я ещё не знаю слов «ноздри» (но умею показывать, где у папы/мамы/бабушки носик), «комбинация», «английская булавка». А спор между мамой и соседкой идёт тем не менее лингвистический.

— Как назвала? – спрашивает тётя Маша, кивнув на меня.

— Еф-ро-синь-я! – с гордостью произносит мама по слогам.

— Ой, – пугается соседка. – В честь бабки какой, что ль?

— Сама ты бабка. – Мама отмахивается от тёти Маши правой рукой, а левой сильнее прижимает меня к себе, чтоб не сползла. – Нам и в загсе тётка сказала: «Родители, вы точно уверены?» Книжечку отдавать не хотела, подумайте, говорит, о дочери, ей жить… Много вы все понимаете! Ефросинья в переводе с греческого – «радость».

— Какая уж, к чёрту, радость с таким именем, – фыркает соседка и тянется за синей железной кружкой с чёрным пятном на ободке.

Кружка опрокидывается, звякает, тётя Маша исключительно проворно для своей комплекции уворачивается, на стол и пол проливается горячий чай, несколько капель попадает на меня, и я уже точно не сплю.

— Вот тебе и радость! – с удовлетворением говорит тётя Маша испуганной маме. – Видала, как ревёт? Успокаивай её теперь. – И со вздохом берётся за тряпку.

Мама ругается (причём не на соседку, а почему-то на меня), вскакивает, ходит со мной туда-сюда по кухне, поёт: «А-а-а!» Я вою: «А-а-а» – в другой тональности. Тётя Маша, перекрикивая наши «а-а-а» и считая это беспримерно уместным, принимается жаловаться маме на собственную дочь.

— Люсь, ты представь, оставила ей молочка в холодильнике. Сказала, попей, как придёшь из школы, парное, у Клавки брала. Думаешь, она его выпила? – Соседка торжествующе раздувает ноздри. – В ведро помойное вылила!

Мама уже не просто качает меня, а трясёт. И ругается ещё громче, и немножко щипается. Тётя Маша вдруг встаёт, тянет меня из маминых рук, говорит: «Ну что ты на ребёнка-то, она разве виноватая…» Я упираюсь щекой в английские булавки – в их головки, никакой трагедии, – и замолкаю. «Истеричка ты, Люсь, – произносит соседка уверенно. – Артистка, тоже мне. Родила, так терпи. Радость ей, понимаешь, понадобилась. Дети – это не радость, это ответственность. Да, малая? Зачем мамку довела, а?» Последние слова адресованы мне, которая уже не плачет, а икает.