Онлайн книга «13 минут радости»
|
— Ага-а, – сказал Бестужев с нехорошей ухмылкой. – Вот ты где. Набычившись и исторгнув подобие рыка, он пошёл прямо на Митю. Митя сидел к нему спиной, поэтому вообще, вероятно, не понял, что происходит и откуда звуки. А когда Бестужев сделал борцовский захват сзади и попытался повалить его на пол, – вскочил, развернулся и с силой толкнул нападавшего. Бестужев отлетел в угол, к неактуальной летом вешалке для пальто. Борьба борьбой, а трезвый человек обычно ловчее пьяного. — Вот ты, значит, угу… Значит, вот как, – повторял Бестужев, запинаясь и цепляясь за вешалку. Митя подошёл, протянул ему руку, чтобы помочь встать, что-то тихо сказал, но Бестужев его руку отшвырнул и снова обратился за поддержкой к вешалке. — Такой ты друг, ага. – Он засмеялся натужно. – Охеренный друг, Мить. Прям лучший, ёпта. Митя опять что-то произнёс, я не разобрала что. Бестужевскую реакцию на его слова, однако, услышала: — Не понима-а-ешь, ага. Ничо ты не понимаешь. Что с чужой девушкой по кустам шляться не надо – не понимаешь. Не научил тебя папа-геолог, да? Все полезные ископаемые у нас общие, да? Государственные, итить… Между Бестужевым и Митей уже стоял Дагиров, остальные наши парни тоже поднялись, готовые вмешаться, если что. Митя продолжал говорить – спокойно, примирительно. Бестужев же закричал: — А я не буду с тобой ничего обсуждать лично, пусть все слушают! И руки тебе не подам, понял? Убери руки… свои. Не знаю, что она тебе с-сказала. И не волнует ващет. Журналисту полюбас нужны два источника, не слышал такое? Снова Митя говорит что-то хором с Дагировым. И опять Бестужев: — Да отстаньте оба. Димон, а ты завтра с Мариванной поссоришься… возникнет у вас недо-подо… подонимание… Не разойдётесь, не разведётесь, ничего. Поссоритесь просто. А друг Завадский её к себе на квартирку сразу трахаться поведёт, пользуясь случаем. Нормально, да? Не, ну она и сама, конечно… Фроськин, чего молчишь стоишь? Нечего сказать, да? Ыыы-эх… Тут Митя обернулся и первый раз посмотрел на меня. А я отвела взгляд. И вообще перестала что-либо воспринимать. Пока Бестужев орал на Митю и Дагирова, следила и реагировала. Но как только вспомнил обо мне, отключилась. В детстве, когда мама кричала, рыдала и обвиняла, я так же столбенела и глохла. Её истерика превращалась в слова, моя же шла внутрь и там проваливалась в бездонную шахту. Наблюдать за событиями я ещё могла, принимать в них участие – уже нет. Всё происходящее в «Оладийной» стало вдруг немым кино. В голове моей заиграло расстроенное пианино – тапёр лупил по клавишам самозабвенно, не зная нот и меры. Я видела: вот Бестужев снова бросается на Митю, тот делает шаг в сторону, поднимает руки вверх, будто сдаётся, и медленно идёт к выходу. Дагиров следует за ним, оборачивается, говорит что-то Храбрых, тот перегораживает Бестужеву путь и машет Удалых «иди сюда». Тут я чувствую: очень болит левая рука. Болит и тянет. Перемещаюсь влево. Сквозь фортепианный хаос слышу голос, похожий на Алейник: — Так, нам с Фросей пора. Отбиваюсь от чьих-то рук и слов, тащу за собой рюкзак с ежом и звёздочкой. Ежу больно. Мне больно. До метро далеко. Асфальт серый, трещины на нём чёрные. Журналисту нужно два источника. А у Мити было такое лицо… В себя я прихожу в вагоне метро под свист дверей и сбивчивое машинистское: «Поезд отправляется, следующая „Полянка“». Вокруг темно – значит, стояли в тоннеле и сохраняли спокойствие. Вагон резко трогается. Я вцепляюсь в поручень, Алейник – в меня. Она держит оба рюкзака, свой и мой, плюс шляпу. Два импозантных старика встают, чтобы уступить нам место: |