Книга 13 минут радости, страница 108 – Евгения Батурина

С Митей мы в ту ночь, у него дома, общались мало – преимущественно взглядами через комнату и случайными касаниями: рядом постоянно кто-то находился. У меня было чувство, что на острове, под ивой, мы зарыли клад, о котором пока не надо никому рассказывать. Однажды вернёмся за ним, а пока само его существование греет.

С Алейник я тоже не успела ничего толком обсудить. Лишь однажды мы оказались с ней на Митиной кухне вдвоём, без свидетелей. Таська резала добытый где-то сыр очень советского вида, я выковыряла из него синюю цифру 2 и спросила:

— Что скажешь?

— Скажу, что в последние полдня мне очень нравится твоё лицо, – усмехнулась Алейник по-доброму. С некоторыми людьми всё-таки стоит делиться кладом.

Утром мы с друзьями, помятые и нахохлившиеся, отправились с «Аэропорта» на Большую Никитскую, в «Оладийную». Надевая рюкзак, я увидела, что к карману, в котором сидит фиолетовый ёж, приколота октябрятская звёздочка с фотографией Джима Моррисона вместо Ленина. А, нет. Не Моррисона – Дэвида Боуи!

— Ежа приняли в октябрята? – спросила я Митю, когда тот запирал дверь своей квартиры.

— Официально да, – ответил он серьёзно. – Хотел прямо к ежу звезду пришпилить, но не стал. Ему же больно. Погуляем сегодня после оладий?

Я прикрыла глаза в значении «да, погуляем». И ещё в значении «как хорошо, что у меня есть ёж. И Дэвид Боуи. И ива».

В «Оладийную» мы все ввалились, охая и жалуясь, словно горстка старичков на длинной экскурсии.

— Мне срочно нужен ко-о-фе, – простонала Голубушкина. Дагиров побежал к стойке заказывать, и побежал не то чтобы резво, хотя обычно любил выполнять желания Мариванны.

— Так вот оно какое, похмелье, – ворчал он. – Не моё это… Что брать-то, э? Я на всех возьму.

Остальные громыхали стульями, рассаживались и делились впечатлениями:

— Спина отваливается. По-моему, я сегодня спал в ящике стола.

— Это было кресло! Целое кресло! Мне достались две табуретки…

— А мне – подоконник!

— Ты сам туда залез вообще-то.

— Не залез, а сполз…

— Да хватит вам! Думаете, на диване было удобно вчетвером?

— Уверены! Диван – он для того, чтоб спать, а вот подоконник…

— …Ага, но спала я на диване, а проснулась почему-то на Храбрых.

— Мне понравилось! – заявил упомянутый Храбрых, самый бодрый из нас, и пошёл помогать Дагирову: неофит похмелья никак не мог сосчитать, сколько кофе, оладий и денег ему нужно.

Тут дверь открылась и вошли наши москвичи – Стас с Яной, Мишлен с Геной и Светка, одна, без мужа Никона.

— Опаздываете! – пожурил их Ермолаев, второй по бодрости: он отлично выспался на столе и ещё не вполне протрезвел.

— Вообще-то сейчас тринадцать десять, – возмутилась Яна. – Десять минут по правилам этикета опозданием не считается, скажи, Стас?

Стас не ответил и пошёл к стойке, где Дагиров с Храбрых окончательно запутались в заказе. Удалых подвинулся к окну, пристроил голову на подоконнике и заразительно зевнул.

Я сидела рядом с ним, второй от окна. Ко мне пробралась встревоженная Светка Пронина, наклонилась прямо к уху и сбивчиво проговорила:

— Василева, слушай, я тут недавно видела Бестужева. И он это… как бы… немного Рюмин.

Я не успела сообразить, что она имеет в виду, а в дверях «Оладийной» появился Бестужев с угрожающе красным, похожим на верхний сигнал светофора лицом. На ногах он стоял нетвёрдо, ладонью тёр подбородок.