Книга Еще 11 минут радости, страница 122 – Евгения Батурина

В «музыкальной» гостинице я проснулась от голода. А ещё – от смутного тревожного ожидания: кажется, ко мне, как к председателю, должны явиться граждане. Но граждан не было. Еды тоже. За окном стояла тёмная южная ночь. В телефоне светилось сообщение от Кати: «Ось, как тебе Сочи?» Подумав, я сформулировала достойный и относительно правдивый ответ: «Приемлемо». После чего вспомнила, что на первом этаже музыкального отеля вроде бы видела круглосуточную пиццерию. Раз посетителей пока нет, пойду поем.

В новой жизни на Соколе у меня поначалу было много гостей. Приезжала Алейник – привозила лампочки для ламп, расспрашивала про Бестужева:

— На меня, Фрось, эта ситуация подействовала как незапланированная подтяжка лица. Брови долезли до затылка и никак обратно не вернутся. Откуда он ее взял-то? Дарью свою.

— На работе встретил, в Газете.

— Прямо встретил и сразу пропал?

— Не сразу. Она работала начальником службы ресепшен, он в своём научном отделе. Они виделись, но не были знакомы. Потом случился летний корпоратив с рыбалкой. Там Бестужев поймал самую большую рыбу.

— В смысле Дарью?

— Вроде щуку. А Дарья восхитилась. И они разговорились.

— Вот щука!

— Тась, ну хватит. Я Бестужевым, откровенно говоря, мало восхищалась за годы нашего брака. А тут – красивая молодая женщина, любит, слушает, в рот смотрит.

— Ты, кажется, одобряешь её поведение.

— Скорее своё не одобряю. А её понимаю. И сочувствую.

— И-и-и приз зрительских эмпатий получает Ефросинья Василева-Бестужева! – объявила Алейник.

Катя Румянцева приезжала на «Сокол» поговорить о Ермолаеве. Официально мы тоже обсуждали нас с Бестужевым, но она роняла такие реплики:

— А я считаю, своевременный развод действует на обоих супругов освежающе. И даже детям так лучше. Смотри, Наташа твоя бегает радостная, вместо того чтобы страдать и обвинять родителей.

На Наташу хорошо влияли новая школа, новые друзья и новые спектакли, но я соглашалась с Катей: знала, что Ермолаев всё ещё не хочет разводиться с Галиной Васильевной, потому что боится потерять дочку Стешу, дорогого своего Степан-Петровича. К тому же у Стеши становилось всё больше мероприятий, связанных с художественной гимнастикой, а у Пети – всё меньше времени на Катю.

— У меня ведь тоже ребёнок есть, вообще-то, – горестно произносила Румянцева. – А вся наша жизнь с Петей крутится почему-то вокруг его дочери. С которой мне даже познакомиться нельзя. Ты, может, думаешь, я Глеба не люблю?

— Конечно, любишь, – уверяла я.

Катин сын Глеб, глубокий интроверт, писал дома какие-то программы, играл в игры, выигрывал олимпиады и оканчивал школу под присмотром бабушки. Я честно считала, что ему не требуется больше внимания, чем Катя готова дать. Но понимала, почему она нервничает и боится показаться плохой матерью.

Ермолаев тоже бывал у меня на Соколе. Пытался что-то починить (свет в ванной так и не зажёгся, зато потух на кухне), выманивал из-под дивана соседского кота чисто своим обаянием, рассказывал о достижениях Степан-Петровича в гимнастике и о том, какая Катя Румянцева хорошая – последнее, думаю, в расчёте на то, что я ей это передам.

Многодетный отец Дагиров приезжал посидеть в тишине, поиграть на барабанах. Я думала, после развода он «отойдёт» Бестужеву, но Димон теперь общался со мной даже чаще, чем раньше. Электричество в итоге наладил тоже он, не дожидаясь мифического Парвиза.