Книга Еще 11 минут радости, страница 119 – Евгения Батурина

Ещё до того, как я нашла квартиру, а Бестужев разрыдался из-за шапки с ушками, пришлось поговорить с Наташей о разводе. Было страшно. Всё-таки подростковый возраст у человека, огнеопасный, между тринадцатью и четырнадцатью, и новая школа, и новая театральная студия, и собака, которая была всю жизнь и только что… перестала быть, а тут ещё родители удумали.

— Может, не будем ей вообще рассказывать? – мрачно изрёк Бестужев.

— Боюсь, она рано или поздно заметит моё отсутствие, – улыбнулась я.

— Скорее, поздно… Бабы Наты и самой-то дома никогда нет, – проворчал муж.

Наташа действительно стала часто уезжать. То у неё общешкольная поездка в Рязань, то путешествие с классом в Углич, то зимние каникулы в Архангельской области, то весенние каникулы у Чёрного моря, то подготовка к летней экспедиции на Белое. Плюс театральные фестивали, репетиции спектаклей и очень насыщенная школьная жизнь, полная поначалу непонятных терминов и сокращений: «посвят», «экспа», АК, ТТ. Мне нравились Наташины новые учителя, классные руководители (собственно, ТТ и АК – Тамара Тимофеевна и Алия Каримовна), одноклассники и их родители – все обескураживающе нормальные интеллигентные люди. И преподаватели в театральной студии тоже нравились, очень увлечённые. Дочь наконец-то попала в комфортную творческую среду и, кажется, забыла тяжёлый прошлый год, Юлию Юрьевну и утопленные дневники. Не хотелось портить ребёнку жизнь, но и молчать уже было нельзя.

Бестужев долго готовился к разговору («учил слова», шутила я) и настаивал: мы должны сесть все вместе, семьёй, и обсудить проблему. Однако в тот вечер, когда Наташа оказалась дома – где-то между Чёрным и Белым морем, – муж в очередной раз «задержался на работе» с Дарьей. И я всё рассказала дочери без подготовки, под чай с вареньем из шишек. Ну, как всё – не про Дарью, конечно. Только про то, что мы с её отцом решили расстаться и разъехаться.

— Понятно, – сказала Наташа, и её светлые глаза стали ещё светлее. – Но мы же… будем видеться?

Отлично, мать Ефросинья. Девочка не уверена, что ты хочешь с ней общаться.

— Конечно, будем, – я старалась говорить спокойно, даже умиротворённо. – Попробую переехать куда-нибудь поближе.

— Да нет, – встрепенулась Наташа, кажется, испугавшись. – Я про папу. Будем ли с ним видеться. Жить-то я, конечно, собираюсь с тобой.

— А как же! Будете видеться с папой! И мы с ним будем видеться! И дружить! – вскричала я с воодушевлением, которого от себя не ожидала.

Всё это время, пока Наташа не была в курсе ситуации, мне казалось, что она захочет остаться в Филях, в привычной обстановке, в своей комнате, во дворе, знакомом с детства, рядом с Бестужевым – тоже с детства не чужим. Я ещё беспокоилась, что он слишком поспешно приведёт в квартиру Дарью, и неизвестно ещё, как у них троих сложатся отношения, а воскресной матери Ефросинье будет сложно за этим уследить, и мы неизбежно отдалимся с дочерью, и придётся вытягивать из неё слова клещами и раздражать её назойливым вниманием… А она просто хочет жить со мной и другого развития событий, похоже, и не видит! Вот это облегчение! Жить нам, правда, тогда ещё было негде, но Ефросинью, мгновенно превратившуюся из воскресной матери обратно в обычную, будничную, это не смущало. Размытая перспектива «надо найти жильё для себя хоть где-нибудь» сменилась на чёткий план: «надо найти жильё для нас с Наташей поближе к её школе и театральной студии». Я доела шишки и стала искать.