Книга Ее домашняя нечисть, страница 108 – Александра Черчень

Разговоры по душам – странная штука.

С одной стороны, они безусловно способствуют сближению, а с другой, наоборот, ширят пропасть, потому что ты просто не знаешь, какими словами выразить свои чувства. Если с тобой поделились чем-то более серьезным, чем детские обиды и юношеские недопонимания.

Любое слово или фраза кажутся слишком банальными. Да еще вдобавок тянут за собой вредное в таких ситуациях чрезмерное сочувствие. А Кайшер вообще-то меня использовать собирался!

И пусть в прошедшем времени, но все же…

Потому что мы все еще шли к храму Многоликого.

И вроде как меня даже уже не должны были грохнуть во славу доступа к дворцу, если просто капельки крови не хватит. А с другой – как понимаю, грохнут в таком случае папашу.

И тут вырисовывалась очень интересная морально-этическая дилемма.

Кажется, в умных психологических книжках это называют травмой свидетеля. Но если честно, то шибко травмированной я себя не ощущала. Скорее виноватой из-за того, что по идее должна была бы думать, как спасти папашке жизнь, а в итоге полностью положилась на судьбу в лице ламиров.

Не меня – и слава богу. Опять-таки любому богу: Многоликий – товарищ не слишком адекватный, судя по всему, и на него рассчитывать – себе дороже.

Но в любом случае, пока я терзалась мыслями на тему «что такое хорошо и что такое плохо», – мы шли.

Втроем.

То есть формально впятером, если считать Пусинду и моего отца, которого она волокла позади нас в виде связанной, грязной, крайне недовольной совы.

Иногда Арран подозрительно глухо стукался о колонны, поваленные плиты или остатки каменных оград.

— Пусинда, – не оборачиваясь, с угрозой в голосе протянул Кайшер.

— А я что? – немедленно отозвалась ухмара. – А я ничего.

Еще через десяток шагов снова раздался стук.

— Пусинда!

— Там камень внезапно выскочил! Он сам!

— Не переусердствуй.

— Умеренность – мое второе имя.

Никто ей не поверил, но, что характерно, никто ничего не сказал.

Спустя полчаса городской ландшафт окончательно сменился.

Садовый дворец остался позади вместе с бело-красными деревьями, каменными статуями и обломками василиска. Впереди Иммерзиль становился выше, строже и холоднее. Дороги здесь уже не петляли между павильонами, а сходились к одной широкой магистрали, выложенной светлым камнем с темно-синими жилами.

Царский дворец, наверное, был прекрасен, но потрясал воображение даже не сам его архитектурный ансамбль, а двери.

Вернее даже – врата! По-другому назвать это монументальное сооружение язык не поворачивался.

На створках переплетались змеиные тела, драконьи крылья, человеческие ладони и десятки звериных морд.

И ни одной ручки.

Конечно. Зачем древнему царскому дворцу что-то настолько пошлое и очевидное, как ручка?

Зато на уровне человеческого роста, ровно там, где обычные люди вроде меня ожидали бы найти хоть что-то функциональное, находился знак Многоликого.

Вырезанный прямо в металле створок – глубокий, сложный, с таким количеством линий, что взгляд постоянно цеплялся за новые детали.

— Вот он, – тихо сказал Кайшер. – Теперь кровь Голоса должна напомнить дворцу, кому он подчиняется.

Я сделала шаг ближе, уже машинально подтягивая рукав.

— Тогда давай быстрее.

Кайшер перехватил мою руку и тихо сказал:

— Нет.

Я замерла и посмотрела на него.