Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 88 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Решили так. По наступлению холодов, когда встанет дорога, на Девичьем поле начнут собираться рати. Из Нижнего, из Владимира, из Твери и Рязани. Тверскую рать теперь выставлял московский наместник, и это была первая тверская рать под московской рукой. Как и планировалось, всего я собирался вести на войну тридцать тысяч. Считал, что после того, как Орда полтора года резала сама себя, этого должно хватить. А хватит ли на самом деле — это зависело от того, какие вести привезёт Некрас.

На второй день Думы, после росписи, Анна Борисовна целовала крест. При Иване, при Марии, при митрополите и при всей Думе, как и хотела Мария. От тверского стола отступилась, признала княжение за Великим князем как выморочное, и Варлаам записал это в грамоту при трёх свидетелях из тверской свиты. Князь Оболенский на следующей неделе уехал в Тверь наместником.

(От авторов. Григорий Андреевич Мамон и Иван Фёдорович Товарков — лица исторические, оба ближние бояре Ивана III. В реальной истории именно они в 1480 году, во время стояния на Угре, уговаривали великого князя отступить и покориться Ахмату, за что летописец назвал их «сребролюбцами богатыми и брюхатыми».)

Некрас ушёл к Хасану почти месяц назад. И новостей от него ещё не было.

Это меня настораживало, но не пугало: дорога до Яика долгая, купеческий обоз идёт не быстрее, чем идёт, и гонцу обратно столько же. По срокам он мог ещё и не дойти. Но я ловил себя на том, что каждое утро спрашиваю у Глава, нет ли вестей, и каждое утро Глав отвечает «нет».

Глав предлагал послать второго. По другой дороге, через Казань и вниз по Волге, на случай если Некраса перехватили. Я сказал ждать ещё две недели. Два гонца в степи, ищущие одного человека, это вдвое больше шансов, что кого-то из них найдут первым не те люди. Но если через две недели вестей не будет, второго я пошлю.

Как вернулся в Александрийск, первым делом велел отправить подарок Ивану.

Пистолет с нарезным стволом, с замком, с деревянной рукоятью, украшенной золотыми вставками, которую я велел вырезать под мальчишескую ладонь. И вместе с ним я отправил в Москву Фадея, десятника, дабы тот обучил Великого князя им пользоваться. Как заряжать, как чистить, как держать, как не отстрелить себе пальцы. Фадей был из тех, кто умеет говорить с мальчишками, я это видел ещё на охоте.

Надо было задабривать Ивана. Он на меня всё ещё держал обиду, пусть и стала она после Думы вполовину тише. А на расстоянии подарок был прекрасный и, если честно, единственный хорошо работающий способ. Тринадцать лет, пистолет, которого нет больше ни у кого на Руси. Против такого не устоял бы никто.

Он и не устоял. Через две недели Иван написал мне письмо своей рукой, с благодарностью. Короткое, но сдержанное, как пишет государь боярину. Но в конце, после подписи, он приписал одну строку мельче: «На тридцати шагах попал восемь из десяти. Фадей говорит, к зиме буду десять». И это кое-что да значило.

Лесопилкой я заниматься больше не мог, времени не было, и отдал её доводить до ума Леонардо.

И через неделю пожалел. Не о том, что отдал, а о том, что не отдал раньше. Он смотрел на мою раму с полотном три дня, ничего не трогая, только ходил вокруг и рисовал. А потом пришёл ко мне с листом, и на листе было три вещи, до которых я не додумался за месяц.