Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 85 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Боярин оказался крепкий и на ногах устоял. Качнулся, ухватился за свой посох, и в глазах у него появилось удивление, потому что он, судя по лицу, ожидал чего угодно, но никак не того, что глава Боярской думы при Великом князе и при митрополите станет бить его, как пьяного возчика на торгу.

А потом он перехватил посох обеими руками и замахнулся на меня сверху.

Я пригнулся, пропуская удар, и посох свистнул над головой так, что задело волосы. Пока он выносил его на второй замах, широко, от плеча, я поймал Товаркова за бороду, дёрнул вниз к себе и встретил коленом. Хрустнуло отчётливо, на всю палату. Два верхних передних зуба вылетели у него изо рта, и один из них покатился по полу к самому подножию трона, а второй засел у меня в колене, и я почувствовал, как он вошёл в мякоть сквозь сукно штанины.

Дальше всё было, как в тумане.

Я пришёл в себя, когда меня кто-то оттаскивал.

Меня держали за руки, за плечи, кто-то обхватил сзади поперёк груди. Я дёрнулся… и увидел, что держат меня пятеро курмышских.

— «Когда они тут появились⁈» — пронеслась у меня мысль.

Они держали меня крепко и вместе с ними Алексей, у которого был разбит нос… кровь текла по усам, и он утирал её плечом, потому что руки были заняты мной.

— Дим, — говорил он. — Дим. Всё. Всё, слышишь? Хватит.

Я разжал кулаки.

И огляделся.

На полу палаты лежали бояре. Я насчитал семерых. Кто-то стонал, кто-то не шевелился. Мамон стоял у стены, держась за челюсть, и глядел на меня так, будто я был не человек, а что-то из тех книг, которые читают на ночь монахи. Товарков лежал у самой лавки, на боку, и кровь из его рта растекалась по алому сукну. Посох при этом валялся у трона. Рядом лежал ещё один посох, но он был сломан пополам. Один из бояр держался за руку, вывернутую под неправильным углом, и я машинально отметил про себя, что это вывих плеча.

Потом я посмотрел на Марию.

Она сидела в своём кресле, и смотрела на меня так, что в одном этом взгляде уместилось всё сразу. Там был страх, настоящий, женский… там же было восхищение, столь же неподдельное.

Иван на троне подался вперёд, вцепившись в подлокотники, и глаза у него горели чистым мальчишеским восторгом. Он изо всех сил старался держать лицо, и ничего у него не выходило. Так мальчишки смотрят на старшего брата, который только что в одиночку разогнал всю дворовую ватагу и стоит посреди двора, отдуваясь. Я поймал его взгляд, и он кивнул мне, коротко, один раз, впервые за всё время со дня смерти Тверского.

Остальные бояре к тому времени жались к стенам, отступив от лавок на два-три шага, к самым окнам и печам, и смотрели на меня с таким страхом, какого я не видел ни у кого на площади в дни казней. Лавки посередине опустели. Разве что Холмский, Ощера, Бельский и Долматов остались сидеть на своих местах, как сидели.

Холмский встретился со мной взглядом и медленно покачал головой.

Так качают головой, глядя на человека, который только что сделал то, что нельзя было делать… и от чего теперь никуда не денешься.

Курмышские меня отпустили. Алексей тоже. Я стоял посреди палаты, дышал, и чувствовал, как под коленом что-то мешает.

— «Зуб», — вспомнил я.

К Ивану в этот момент подошёл митрополит.

Наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Иван слушал, глядя перед собой, и кивал… и с каждым кивком лицо у него становилось серьёзнее. Потом Варлаам выпрямился и отступил на шаг.