Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 83 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Третий палец загнулся на моей руке.

— Касательно дел в Большой орде. Как всем тут известно, Великий хан Ахмат мёртв, а его сыновья сейчас делят Сарай (столица Большой орды). Муртаза с Шейх-Ахмедом сражаются с третьим братом, Хасаном. Недавно на Ахтубе, была битва, где Муртаза и Шейх положили половину своих воинов… и сейчас все трое братьев сидят в своих улусах и набирают новых людей. Они слабы. Так слабы, как не были никогда с тех пор, как Батый пришёл на Русь. И если мы не воспользуемся подвернувшейся возможностью, то кто знает — вдруг братья помирятся? Этого допускать нельзя.

Я опустил руку.

— И последнее. С юга, из Стамбула, идут вести, что султан Мехмед Второй готовит флот против Кафы и Крыма. Нападут они не в этом году, но скоро. — Я не собирался говорить на Думе, что планирую воевать с Османской империей. — И когда Крым падёт, мы должны успеть выстроить сеть крепостей на границе с ними, чтобы османы даже думать не смели в нашу сторону.

Я говорил ещё. Что вести я собираюсь тридцать тысяч и что этого достаточно, и что я верю в нашу победу. Что сбор на Девичьем поле начнётся, как только дорога встанет, и что ратям из Нижнего, Владимира, Твери, Костромы и других городов надлежит быть в Москве к первому снегу. Что казна возьмёт на себя траты на порох и пушки, а хлеб и фураж по росписи, которую Ощера разошлёт по городам через неделю.

Меня слушали внимательно. Я это видел. Переглядывались, кивали, кое-кто загибал пальцы вслед за мной. Но когда я закончил и сел, понял, что до большинства дошло не всё. Про Литву поняли. Про Орду поняли. А вот про флот на Кафу, который я упомянул вскользь, понял, кажется, только Холмский… он посмотрел на меня из-под бровей и медленно кивнул.

Остальные слышали «султан» и «Кафа» и не понимали при чём здесь Русь. Зачем вдруг идти на Орду, причём сейчас, причём собираться уже нынче… этот вопрос висел в палате, и я не собирался на него отвечать подробнее. Кому надо, объясню наедине.

— А жалование? — спросил кто-то из молодых, с дальнего конца. — Зимой в степи, на своём коште, боярин… это разор.

— Жалование будет, — ответил я. — Как на Казань. Из казны, серебром, в Москве при сборе… Кто выставит людей сверх росписи, тому за каждого сверх.

— А добыча?

— Добыча по старине, как после Казани делили. Сарай, бояре… это не Казань. Но и не Великий Новгород, а нечто между. Так что никто без добычи не уйдёт.

Вот на это они откликнулись. Загудели одобрительно, и я понял, что половину Думы я только что подкупил.

— А что Рязань? — спросил кто-то с левой лавки.

Мария Борисовна ответила раньше, чем я успел открыть рот.

— Рязань, — сказала она, — наверняка примет участие в этой войне. Ведь именно Рязань от Орды больше всего страдает. Гонцы к князю Василию Ивановичу уже высланы. Ответа пока не получено, но, я уверяю вас, он будет положительным. Рязанские полки ходили с нами на Суру. Пойдут и на Волгу.

Бояре закивали и начали переговариваться. Кто-то уже прикидывал вслух, сколько сабель придётся выставить с его вотчины. Кто-то спрашивал соседа — будет ли жалование. Шум нарастал.

И тогда поднялся боярин Мамон, Григорий Андреевич.

Я его помнил по прежним Думам. Он никогда не выступал первым, но всегда выступал.

— Скажи, Великая княгиня, — произнёс он, кланяясь трону. — Воевода про войну сказал ясно. А что будет с землями? Орда велика, земель за Волгой без счёта. Как распределять их будем?