Книга Панцирная пехота, страница 124 – Денис Громов

— И приехали?

— Приехали, - кивнула она. - В сорок пятом, в мае.

Мы сели на завалинку.

И она рассказала мне то, ради чего, как выяснилось, я и ехал.

Поле за околицей проверяли двое суток. Нашли восемнадцать штук, все по краю, вдоль дороги, - а середина оказалась чистая.

— То есть немцы середину не трогали?

— Не трогали, - она пожала плечами. - Сапёры сказали: они по краю ставили, чтоб с дороги не съезжали.

Я сидел и понимал, что за полтора года ожидания эта женщина ни разу не сунулась в поле, где мин было ровно столько, чтобы убить любого, кто пойдёт краем.

— А сеяли когда?

— В сорок пятом и посеяли. В конце мая.

— Поздно посеяли.

— Поздно, - согласилась она. - Урожай был плохой. Только он был.

Она сложила бумажку обратно.

— Товарищ военный, а вы зачем приехали-то? - не поняла она.

Я подумал, как ответить.

— Проверить, - ответил я наконец. - Я про вас два года помнил и не знал, чем кончилось.

Она поглядела на меня.

— Дык у нас хорошо кончилось.

— У вас хорошо.

— А у кого плохо?

Вот тут я и рассказал ей - единственный раз за всё время рассказал постороннему человеку то, что обычно держал при себе.

Про Гнилицы и Митрохину. Про мальчика на колодезном срубе. Про Витьку Соломина, погибшего месяц назад.

Она слушала, не перебивая.

— Товарищ военный, - произнесла она, когда я кончил. - А вы это всё в себе носите?

— Ношу, куда деваться.

— Плохо носите, - заключила она. - Я вижу.

Она поднялась.

— Оставайтесь ночевать, - велела она. - Утром поедете.

Обратно я ехал двое суток и всю дорогу думал не про Комаричи.

Я думал про то, что мне двадцать два года по документам и тридцать семь по совести, что война кончилась год назад и что я третий год делаю одно и то же - учу людей не спешить.

И что это, судя по всему, и есть моя работа до конца жизни.

* * *

В Орле меня ждал Ткаченко.

Он приехал восемнадцатого апреля, нашёл районный совет и просидел в конторе полдня, дожидаясь меня.

Я вошёл и не узнал его.

Он был в гражданском - в пиджаке с чужого плеча и в сапогах, и от этого выглядел меньше и старше.

— Товарищ младший лейтенант.

— Ткаченко, ты?

Мы постояли.

Потом он вдруг шагнул и обнял меня, и это было единственное объятие за все мои две войны, и я его не ждал совершенно.

— Ты как меня нашёл?

— Через область, - ответил он. - Я в Тамбов ездил, потом в Воронеж, потом мне сказали, что вы в Орле.

Он сел на табурет и полез за пазуху.

Вытащил тетрадь.

Ту самую - журнал учебного поля, который он вёл на левом берегу Днепра и который увёз в вещмешке, когда бригада снялась.

Она была обёрнута в клеёнку и перевязана шпагатом.

— Вот, - придвинул он тетрадь. - Довёз.

Я взял и раскрыл.

Записи шли с сентября сорок третьего по июнь сорок четвёртого: даты, подразделения, фамилии, время прохождения, отметки. Почерк у Ткаченко был кривой, но одинаковый на всех страницах.

Последняя запись стояла двадцать третьего июня сорок четвёртого.

И под ней - черта и цифра, подведённая, как я велел.

Тысяча восемьсот сорок семь.

— Ткаченко, а ты чего с ним два года таскался?

Он поглядел на меня.

— Дык вы велели не выбрасывать, - пожал он плечами.

Я сидел с этой тетрадью в руках.

— И всё?

— И всё, - ответил он. - Вы сказали, что он мне понадобится. Я и возил.

Он потоптался.

— Товарищ младший лейтенант, а она понадобится?