Книга Панцирная пехота, страница 123 – Денис Громов

— Товарищ инструктор, а можно я предложу иначе?

— Предлагайте.

— Оставьте вашу цифру как есть, - ответил я. - Считайте подготовленным всякого, кто прошёл курс.

— А ваше правило?

— А моё правило пустите второй графой, - я показал. - «Из них подготовили двоих - столько-то».

Он подумал.

— То есть вы предлагаете считать дважды.

— Так точно.

— И зачем?

— Затем, что через год вы сами увидите разницу между графами, - ответил я. - И тогда решите, какая из них настоящая.

Он взял мои листы.

— А если не увижу?

— Тогда я ошибся.

* * *

Вторую графу ввели в сорок седьмом.

Через два года по области разница между графами составляла четыре с половиной раза - и по подрывам среди обученных эти две группы отличались вшестеро.

Тогда правило и пошло в дело.

Не потому, что я его придумал, а потому, что графа простояла два года и накопила цифру, с которой стало невозможно спорить.

Этому меня научил ещё майор Зотов летом сорок третьего, за минуту до того, как отказался подписывать мою первую в жизни докладную.

«Цифру наверху читают. Цифру нельзя переспорить, её можно только перепроверить, а перепроверять никто не любит».

Он тогда её не подписал.

А через три года я наконец понял, что он был прав и что от его отказа моя бумага в итоге сработала лучше.

В апреле сорок шестого я поехал в Комаричи.

Не по заявке и не по разнарядке - по своей воле, взяв двое суток за свой счёт, потому что заявки на этот район у меня не было и быть не могло: Комаричи были в другой области.

Я ехал отдавать долг, о котором помнил два года и три месяца.

Женщина, у которой я грелся в январе сорок четвёртого, когда сломалась полуторка. Изба с пятью детьми. Поле за околицей, где немцы копали в ноябре. Четыре мешка зерна, привезённые из района. И вопрос, на который у меня тогда не нашлось ответа: как ждать сапёров, если сеять надо в апреле.

Я тогда выдал ей бумажку со своей фамилией и честно сказал, что есть вероятность, что она не поможет.

* * *

Деревню я нашёл на третий день.

Название я в тетради записал, но записал плохо, и пришлось спрашивать по дороге, и меня дважды отправляли не туда.

Она стояла на месте.

Двадцать с чем-то дворов, из которых теперь было жилых восемнадцать: за два года люди отстроились, поставили три новых сруба, и на околице виднелся свежий колодец.

Я пришёл пешком, к полудню.

Избу узнал сразу - по печной трубе, которая была подправлена наспех и стояла криво.

Постучал.

Открыла девочка лет двенадцати, поглядела на мои погоны и убежала внутрь, ничего не сказав.

Через минуту вышла хозяйка.

Ей теперь было под сорок, и она меня не узнала.

— Вам кого, товарищ военный? - не узнала она.

— Хозяйку. Я к вам в январе сорок четвёртого заезжал, грелся. У вас полуторка сломалась.

Она стояла и глядела на меня.

И вдруг переменилась в лице.

— Господи, - выговорила она. - Это вы, что ли?

— Я самый.

— Вы ж тогда бумажку дали!

Она сунулась в дом и через полминуты вернулась, держа что-то в горсти.

Это была та самая бумажка.

Сложенная вчетверо, протёртая на сгибах до дыр, обёрнутая в тряпицу.

— Я её берегла, - призналась она. - Я с ней в район два раза ездила.

— И что вам сказали?

— В первый раз сказали - ждите, - она поглядела на листок. - А во второй уже другой человек сидел, и он бумажку вашу прочитал и записал.