Книга Панцирная пехота, страница 127 – Денис Громов

Он перестал быть человеком, за которым я гоняюсь.

Он стал явлением, которое надо описать.

* * *

Инструкцию мы сдали двадцать восьмого сентября.

Сто шестьдесят страниц, тираж двадцать пять тысяч, рассылка по всем областным и районным советам Осоавиахима.

Правило двойки вошло в неё третьим разделом, почти без изменений.

Фамилий на титуле не было - там стояло «Разработано рабочей группой Центрального совета».

Я к этому уже привык и не огорчился.

А на прощание Астахов отвёл меня в сторону.

— Ковалёв, у меня к вам два вопроса.

— Слушаю, товарищ полковник.

— Первый: вы понимаете, что через десять лет никто не будет знать, кто это писал?

— Понимаю, товарищ полковник.

— И вас это не мучает?

Я подумал.

— Мучило в сорок третьем, - честно признался я. - Потом перестало.

— Почему перестало?

— Потому что я в июле сорок третьего написал первую бумагу, и её напечатали без фамилии, - я поглядел на него. - И через два года я встретил человека, который по ней работал и не знал, кто её писал.

Астахов кивнул.

— А второй вопрос такой, - произнес он. - Что вы будете делать дальше?

— Работать в районе, - ответил я.

— Всю жизнь?

— Не знаю, товарищ полковник.

Он поглядел на меня очень внимательно.

— Ковалёв, вам двадцать два года. У вас впереди лет пятьдесят.

Он помолчал.

— И я вам скажу то, чего вам никто не скажет, - серьезным тоном произнес он. - Мины кончатся.

Я поглядел на него.

— Не через год и не через десять, - договорил он. - Через двадцать пять или тридцать. Их снимут, и работа кончится.

— И что тогда?

— А тогда останется то, что вы умеете на самом деле, - ответил Астахов. - А умеете вы не мины снимать. Мины снимать умеют тысячи.

Он застегнул шинель.

— Вы умеете сделать так, чтоб человек не спешил. Это, Ковалёв, редкая вещь, и она нужна не только в сапёрном деле.

Он подал руку.

— Подумайте об этом лет через десять. Раньше не надо, раньше вы не поймёте.

* * *

В Орёл я вернулся четвёртого октября сорок шестого года.

Была осень, третья в мирное время и четвёртая в этой жизни.

На вокзале меня встречал Ткаченко.

— Товарищ младший лейтенант, с приездом, - окликнул он.

— Здорово, Ткаченко. Как тут?

— Нормально, - доложил он. - Группа теперь шестьдесят четыре человека. Двое новых из Гнилиц, Никита Фомич привёл.

Мы пошли по перрону.

— И вот ещё, - прибавил он. - Заявок пришло сорок одна за сентябрь.

— Многовато.

— Много, - согласился он. - Только их теперь не триста сорок две, а сто девять всего. Мы за год двести с лишним закрыли.

Я остановился.

— Сколько закрыли?

— Двести тридцать три, - он поглядел на меня. - Я считал. Вы ж велели считать.

Мы вышли с вокзала.

Орёл стоял в лесах: восстанавливали вокзальную площадь, и по всей улице лежали штабеля кирпича, и работали женщины в ватниках.

Где-то за этими домами, в двенадцати кварталах между двух рек, три года назад человек по фамилии Хальм заложил в стену школы заряд с часовым механизмом, и старшина Гурьев нашёл его в октябре, за две недели до того, как в школу въехал госпиталь на сто двадцать коек.

Где-то в этом городе до сих пор лежало то, чего мы не нашли.

Мы шли по улице, и Ткаченко на ходу докладывал про группу, про поле, про то, что печку в учебной избе надо перекладывать, потому что развалилась.

— Товарищ младший лейтенант, а печника-то где взять?