Книга Панцирная пехота, страница 129 – Денис Громов

Он полез в планшет.

И вытащил оттуда папку.

Ту самую - с тесёмками, завязанными на бантик, потёртую по углам, - и положил её на стол между нами.

Я на неё поглядел и почувствовал то, чего не чувствовал ни на Днепре, ни под миномётным огнём.

Три с половиной года.

Три с половиной года я знал, что где-то есть человек, который завёл на меня дело и не смог его закрыть, и что этот человек сказал мне на прощание в Орле: после войны, если мы оба будем живы, я вас, может быть, и спрошу.

Мы оба были живы.

— Крутов, - обронил я. - Спрашивайте.

Он поглядел на меня.

И вдруг положил на папку ладонь - плашмя, всей рукой, как кладут на то, что не собираются открывать.

— Не буду, - отказался он.

Я молчал.

— Ковалёв, я вам сейчас объясню, а вы дослушайте до конца, потому что второй раз я этого не скажу.

— Слушаю вас.

— Я эту папку вёл с июня сорок третьего, - начал он. - В ней сто девять листов. Ваше заявление из Ельца, справка военкомата, характеристика из школы, четыре ваших объяснительных и двадцать восемь донесений разных людей.

Он не убирал ладони.

— Я её возил с собой по трём фронтам. Я её дважды не сдал, когда полагалось сдать в архив. Один раз я за это получил выговор.

— Зачем же возили? - не понял я.

— Затем, что не мог закрыть, - ответил он. - И не мог открыть.

Он помолчал.

— Ковалёв, я за войну проверил около двух тысяч человек. Из них тридцать семь оказались тем, чем не должны были быть. И ни один из этих тридцати семи не был похож на вас.

— А на кого я похож?

— Ни на кого, - покачал он головой. - И вот это самое неудобное.

Он поглядел на меня.

— Я знаю про вас две вещи, которые не сходятся. Первая: вы не Пётр Ковалёв, четыре класса, слабый по арифметике. Это я знал уже в июле сорок третьего.

— А вторая?

— А вторая: за три с половиной года вы не сделали ни одного действия, которое я мог бы вменить.

Он убрал ладонь с папки и откинулся на табурете.

— Ни одного, Ковалёв. Я проверял. Я специально проверял, потому что мне надо было либо доказать, либо перестать.

— И что вы решили?

— Я решил перестать, - обронил он.

Он развязал тесёмки.

Вынул из папки один-единственный лист - верхний, - а остальное сдвинул ко мне.

— Забирайте себе, - велел он.

Я не сразу понял.

— Что забирать, товарищ подполковник?

— Дело, - поглядел он на меня. - Сто восемь листов. Оно не подшито в архив и нигде не числится.

Я сидел и глядел на эту стопку.

— А сто девятый лист?

— А сто девятый останется у меня, - ответил Крутов и убрал его в планшет. - Это опись. Без неё остальное - просто бумага.

Он застегнул планшет.

— Ковалёв, я вам оставляю выбор. Вы можете это сжечь сегодня же, и никто никогда ничего не узнает.

— А вы?

— А я буду знать, - не стал он спорить. - Но я и так знаю.

Он поднялся и подошёл к печке.

— И вот теперь, когда мы с этим разобрались, я вам скажу, зачем приехал.

Я поглядел на него.

— Так вы не за этим приехали?

— Не за этим, - ответил он. - Это я по дороге.

Он вернулся и сел.

— Ковалёв, вам говорит что-нибудь слово Zeitmänner?

У меня похолодели пальцы.

— Говорит, товарищ подполковник.

— Я так и думал, - кивнул он. - Ваша вторая тетрадь через Астахова попала ко мне в августе. Я её читал.

Он выложил на стол вторую папку - тонкую, новую, из серого картона.

— В сорок шестом году в лагерях для военнопленных проведён опрос сапёрных офицеров, - произнес он. - Опрашивали по одному вопросу: кто выполнял долгосрочное минирование населённых пунктов.