Книга Панцирная пехота, страница 117 – Денис Громов

— И справляетесь?

Он поглядел на меня.

— Товарищ младший лейтенант, вы к чему клоните? - насторожился он.

— К тому, что в погребе работают на четвереньках, - обронил я. - А на четвереньках вторая рука не нужна: она в землю упирается.

Он молчал.

— И к тому, что вы за полтора года на складе привыкли всё пересчитывать по два раза, - договорил я. - Потому что одной рукой иначе собьёшься.

Ерёменко поглядел на свою культю.

— А это тут при чём?

— При том, что у меня половина людей гибнет от того, что не пересчитала.

Он пришёл через два дня.

* * *

Поле мы строили в декабре, в мороз, на пустыре за железной дорогой.

Строили втроём: я и двое подростков, которые оказались единственными, кто мог таскать землю по восемь часов.

Землю приходилось долбить ломом.

К концу второй недели у нас было то, что я потом называл третьим полем в своей жизни: погреб с разбитой ступенькой, кусок сруба над ямой, изображавшей колодец, и полуразвалившаяся печь, сложенная на глине так, чтоб разбиралась.

Прялки не было. Во всяком случае в самом начале.

Ее, позже, мне отдала одна из учительниц - принесла из дому, свою собственную, и сказала, что всё равно не прядёт.

* * *

Занятия начались пятнадцатого января сорок шестого года.

И на первом же занятии я понял, что все мои методики никуда не годятся.

Потому что за два года я привык к одной простой вещи, которой не замечал: люди, которых я учил, были обязаны меня слушать.

Курсант обязан. Боец обязан. Даже председатель сельсовета, присланный облисполкомом, обязан - его прислали, с него спросят.

А эти двадцать два человека не были обязаны ничем.

Они пришли сами, вечером, после работы, в холодный барак, где я расставил столы, - и они могли встать и уйти в любую минуту, и я не мог им ничего сделать.

Первое занятие я провёл так, как проводил на курсах.

Через сорок минут я поглядел в зал и увидел, что трое спят, четверо шепчутся, а один из подростков вышел покурить и не вернулся.

Я остановился на середине фразы.

И вот тут случилось то, за что я потом благодарил судьбу.

Поднялся Никита Фомич.

Он поднялся, опираясь на свои две палки, и сказал громко, на весь барак:

— Товарищ младший лейтенант, а вы не так рассказываете, - заявил он.

Я поглядел на него.

— А как надо, Никита Фомич?

— А вы им про Митрохину расскажите, - посоветовал он. - Про нашу.

В бараке стало тихо.

Я отложил свои листы.

И рассказал.

Про восемнадцатое декабря сорок третьего, про погреб, про разбитую ступеньку, которую женщина обходила четыре раза, про то, что мы вскрывали этот погреб шесть часов, и про то, что мы там нашли третьим.

Рассказывал я минут двадцать.

Когда кончил, спали ноль человек.

— Товарищ младший лейтенант, - подала голос одна из учительниц. - А эта Митрохина жива?

— Жива, - подтвердил я. - Без ноги, но жива.

— А где она?

Я поглядел на Никиту Фомича.

— В Гнилицах, - отозвался он. - Живёт. Ходит с костылём.

Женщина помолчала.

— А можно её сюда привезти?

Вот на этом вопросе я и понял, чего мне не хватало все три месяца.

* * *

Дарью Семёновну Митрохину привезли в феврале.

Привезли на подводе, в мороз, и она сидела в бараке на табурете, в платке и в чужом полушубке, и ей было сорок два года, и выглядела она на все шестьдесят.

Я попросил её рассказать.

Она рассказывала минут десять, сбивчиво, не глядя на слушателей.