Книга Право сильного, страница 148 – Юлия Арниева

— А если не в Лондон?

Он поднял на меня глаза, не понимая.

— Куда же еще, миледи? Лондон съедает половину угля Англии.

— В Линн.

Грантэм молчал, и по его лицу было ясно, что название ему ничего не говорит, кроме того, что где-то на востоке есть порт, мимо которого проходят ньюкаслские угольщики.

— Из Линна вверх по реке, а оттуда каналом до Хавершема, — продолжила я. — Этим летом мы откроем весь путь до Денвера. По каналу пойдут баржи с углем для машины на мельнице, для известковых печей и кирпичных ям, для котлов, которыми мой механик собирается отапливать весь дом. А на будущий год, если все сложится, прибавится еще один завод, и есть уголь он будет так, как флот ест сухари.

Объясняя ему дорогу, я и сама мысленно прошла ее от начала до конца: Блит, море вдоль побережья до Уоша, Линн, река, Денвер, средний шлюз и наконец пустошь у тетфордской дороги, где пока еще паслись чужие овцы. Если завод действительно заработает, угля понадобится много, а северный уголь я помнила слишком хорошо — жирный, смолистый, оставлявший над Лидсом бурую пелену и столько сажи, что я потом неделю вычесывала ее из волос.

Устраивать такую же пелену над Хавершемом мне совершенно не хотелось. Мысль о саже напомнила солодовню Крэнстона: там солод сушили на коксе, потому что от сырого угля пиво пахло бы дымом, а горячий воздух пропускали через пол, затянутый волосяной тканью, на которой оседала сажа. Если заставить дым проходить тем же путем, только прежде провести его по длинному кирпичному ходу и остудить настолько, чтобы не загорелась мешковина… С серой тоже можно было попробовать справиться: известь у нас своя, а известковое молоко в дымовом ходе должно было осадить хотя бы часть того, что иначе вылетит из трубы.

В двадцать первом веке любой инженер над таким сооружением, вероятно, посмеялся бы. Здесь у меня были кирпич, известь, мешковина и Радд, а потому в бесконечном списке дел появилась еще одна строчка: поговорить с ним прежде, чем заложат первую трубу…

— Я куплю ваш уголь, мистер Грантэм, — вернулась я к нашему разговору. — Сколько вам предлагали ньюкаслские перекупщики, когда вообще соизволяли что-нибудь предлагать?

— Девять шиллингов за челдрон на берегу, миледи. В Лондоне тот же уголь продают втрое дороже.

— Я дам двенадцать на берегу в Блите, а фрахт до Линна возьму на себя. Договор на два года. Для начала сто челдронов к осени, на будущий год вдвое больше, а когда заработает завод, сколько сумеете поднять.

Грантэм не шевельнулся. Только пальцы, лежавшие на тулье шляпы, медленно сжались.

— Из Блита в Линн, — проговорил он так, будто пробовал на вкус каждое слово. — Мимо Тайна. Мимо хостменов и мимо биржи.

— Мимо всех, мистер Грантэм. Ваш уголь будет продаваться не тогда, когда о нем вспомнит Ньюкасл, а тогда, когда его ждут в Норфолке. А когда в Сити узнают, что из Блита можно возить уголь, не спрашивая позволения у Тайна, к вам придут и другие покупатели.

Под обветренной кожей его скул проступила краска. Он, видимо, был из тех мужчин, что всю жизнь ждут подвоха и, получив наконец желаемое, не сразу решаются в него поверить.

— Миледи, — выговорил он, — вы не видели моего угля.

— Пришлете образцы. Если уголь окажется дурным, договор расторгнем. Если хорошим, я буду рада, что нашла его раньше ньюкаслских хостменов.