Книга Последний рассвет, страница 98 – Анна Тодд

— Нет уж, мисс Пера, дело куда как личное, – вздыхает Матео, отступая на шаг. – Не скармливай мне эту чушь о помощи сообществу! Да, нам нужны программы для детей и рабочие места для родителей – но не очередной курорт, загрязняющий море и губящий землю! Если бы ты заботилась о своей родине, ты бы строила Центр искусств, не трогая местных! Ты же здесь родилась, Изи! Aquesta és la teva gent!^[14]

Голос Матео в отчаянии возвышается.

— Зачем ты так… безжалостно? Ты совсем не уважаешь меня и мою семью? Ты не та женщина, которую я знал, и уж точно не та, которую узнала бы твоя родная мать. Если бы она увидела тебя такой, это разбило бы ее бедное сердце! T’has tornat cobdiciós i menyspreable!^[15]

— Ты прав, я больше не та, кого ты знал. Та была беззаботной, ветреной девчонкой, живущей пустыми мечтами. Не смей говорить мне о маме, не смей попрекать меня жадностью! Да эта жадность всю мою семью выкормила! А что дал своей семье ты, Матео? Эти деньги изменят твою жизнь. Тебе больше никогда не придется гнуть спину!

Этот выстрел – ее последний аргумент, и мама целится на поражение.

— Кончай заниматься самообманом: плевать мне на деньги! Я буду говорить о твоей жадности и буду вспоминать твою мать, потому что в ней не было и тени той алчности, что пожирает тебя изнутри!

Мое сердце сжимается от боли, когда Матео, перекрестившись, упоминает мою покойную бабушку, которую я не успела узнать. В детстве мама иногда вспоминала ее, делилась редкими историями из прошлого, но потом закрылась окончательно. Она любила свою мать и глубоко переживала утрату, даже если не признавалась в этом самой себе. Чем больше мама старалась стереть ее из памяти, тем очевиднее это становилось.

Ее лицо бледнеет – я никогда не видела ее такой вне больничной палаты. Черное ожерелье – будто удавка на шее, и мама машинально тянет его ослабевшей рукой, чтобы продышаться.

— Матео… уходи.

— Почему? Когда в последний раз тебе говорили правду в глаза? Я не из тех, кто будет поддакивать, Изи. Я не такой, как все эти люди, – произносит он, жестом обводя толпу зевак. К счастью, их не так много. – И я не пьян. Трезв как стеклышко.

Поначалу я удивлялась, почему они говорят по-английски, а сейчас понимаю: Матео хочет, чтобы разговор услышали акционеры SetCorp.

— Матео, давай поговорим снаружи. Ты во многом заблуждаешься. – Упоминание о бабушке явно выбило маму из колеи: бокал в ее руке слегка дрожит, отяжелевшие ноги приросли к полу. Или просто компания для нее дороже собственной репутации и уязвленного эго.

— У тебя было полно времени, чтобы все объяснить. Но нет, ты в своем репертуаре, Изольда, все решаешь за других! Ну пойми ты, нельзя просто швырнуть мне в лицо пачку денег, полагая, что это что-то там исправит! Ты ведь знала, как важна для меня компания, а я… Я все ждал. Ждал звонка, ждал твоих объяснений. Увы… Мне больше нечего добавить. Я пришел на вашу помпезную вечеринку, чтобы посмотреть тебе в глаза в последний раз. Я надеялся, что увижу хоть частичку той женщины, которую я знал и любил. Но теперь… Ты стала той, кого всегда презирала. Что ж, по крайней мере, я смогу жить без иллюзий, без горьких сожалений о том, как могло бы сложиться, будь мы вместе. Наслаждайся своими деньгами, Изольда. Хорошенько отпразднуй успех, выпей с толстосумами – ведь в конце концов, когда вы построите свой дурацкий отель, здесь останутся только они! И я выпью! Выпью за семьи, чьи жизни разрушены по твоей прихоти! Ваше здоровье, господа!