Книга Покоренные, страница 106 – Ульяна Соболева

Следователь не прикоснулась к иконке. Вызвала техника, передала ему телефон в экранирующем пакете и попросила зафиксировать трафик до любой попытки открыть вложение. Контейнер оказался зашифрован. Снаружи отображался только короткий список без содержания: звук, скан, журнал. Три названия могли быть описью улик или вывеской над пустотой.

— Он хочет, чтобы мы ломали пароль, — сказал Орс.

— Он хочет, чтобы мы начали бояться до того, как узнаем, чего, — ответила я.

На дне списка стояла строка из последовательности цифр и букв. Техник назвал её контрольной суммой — отпечатком другого файла. Без самого носителя она ничего не доказывала, но позволяла потом проверить, не подменили ли найденную вещь. Фарид оставил нам не правду, а номер билета к ней.

— Где исходник? — спросил Максим.

Техник покачал головой. — В пакете нет. Есть ещё пять строк, но они скрыты ключом. Попытаемся достать заголовки и путь создания, но не содержание.

Я посмотрела на дверь операционного блока. За ней лежал мужчина, которого это имя разорвёт даже под наркозом. В моей памяти Фатима жила не лицом, а паузами в голосе Саида, его взглядом на детские вещи и могильную плиту. Он любил её. И не спас. Этого было достаточно, чтобы любая буква под её именем стала лезвием.

— Никому из семьи это не пересылать, — сказала следователь. — Пакет останется в контуре экспертизы. Пока мы знаем только, что автор хочет привязать его к Фатиме.

— А если там её голос? — спросила Лекса.

— Тогда нам понадобится оригинал, образцы для сравнения и чистая цепочка изъятия. Мы не будем заставлять раненого человека узнавать жену по обрывку неизвестного происхождения.

Мне хотелось спросить, как долго может сохраняться звук, где прячут бумагу, каким образом мёртвая женщина снова собрала вокруг себя всех нас. Но пока у нас был только закрытый ящик с именем на крышке. Фарид не дал нам даже страх целиком — оставил одну щель и ждал, когда мы сами расширим её до пропасти.

— Откуда отправлено? — спросил Орс.

Техник ответил не сразу. Назвал два промежуточных узла, оба за пределами страны, и советовал не строить маршрут по этим точкам. Канал был создан заранее и задействован после нападения. Значит, материал мог ждать часа, когда Фарид окажется на складе, в больнице или мёртвым. Ловушка не нуждалась в том, чтобы он сидел у кнопки.

Лекса села рядом со мной. Её плечо коснулось моего, и я не отстранилась. В тёмном стекле окна отражались две женщины: одну этот мужчина называл женой, другую — дочерью. Нас могло разорвать одно имя. Или связать общим решением не дать ему заменить собой живых.

— Саиду не говорим, пока врачи не разрешат, — сказала я. — И пока у нас нет самих вещей. Мы не покажем ему опись и не позволим Фариду дописать к ней то, чего не видел никто.

Через сорок минут хирург снова вышел. На халате темнели следы работы, шапочка съехала на лоб.

— Источник остановлен. Повреждение лёгкого ушито, межрёберный сосуд лигирован. Переливание продолжается. Переводим в реанимацию на аппарате вентиляции. Ближайшие сутки критические.

— Пульс есть? — спросила я.

— Есть.

Одно слово не стало чудом. Оно стало фактом, которого мне хватило, чтобы снова вдохнуть. Врач не разрешил увидеть Саида сразу. Сначала аппарат вентиляции, перевязка, контрольный снимок, новые анализы. Я согласилась ждать. После всей ночи главным доказательством любви оказалось не ворваться за дверь, а не мешать людям по ту сторону делать работу, которую не умею.