Книга Одиночка. Том 5, страница 103 – Дмитрий Лим

— Весомее, — ответил я, отбросив последние попытки казаться безобидным. — Информацией, которая превращает шум в сигнал. Пониманием, кто здесь реально держит нитки, а кто просто болтается на них, как марионетка. Хочу наполнить сумку не сплетнями, а картой местности. На которой отмечены не парадные залы, а служебные ходы.

Старик кивнул, как будто я наконец-то сказал что-то очевидное — и потому неглупое. Он докурил цигарку, аккуратно потушил о подошву своего простого ботинка и спрятал окурок в карман.

— Карты у меня нет. Есть правила местности. Первое: камень помнит всё, но говорит только тем, кто умеет слушать тишину. Второе: самая крепкая власть — та, которую не видно. Третье: настоящая угроза никогда не приезжает на бронированном «Панцире». Она приходит пешком, с пустыми руками и очень простыми вопросами.

Он замолчал, давая словам осесть. В его правилах не было ничего про кланы или ранги. Только про фундаментальные, почти физические законы этого места.

— Вы говорите, как охотник, — не удержался я.

— А ты — как мальчик, который только что узнал, что разломы существуют, а вокруг лишь глупцы, и ты умнее всех, — парировал он. — S-ранг в восемнадцать лет — это либо гениальность, либо чудовищное везение. Либо чья-то большая ставка.

Вот тут я напрягся, но ничего не сказал.

— Убить Виктора Афонина — дело, конечно, громкое. Особенно для новичка. Но Виктор был грубым, жадным и шумным. Такого зверя убить проще. Он сам лезет на копьё. Интереснее другое.

Он повернулся ко мне всем корпусом, и его серые глаза внезапно перестали быть водой. Они стали как два отполированных кремня.

— Ты получил класс? Или система тебя только поцеловала, дала значок, а силы настоящего S-ранга ты ещё не держал в руках? Слабый уровень получил, мальчик?

Ледяная волна прокатилась по спине. Он знал не просто факт моего ранга. Он знал про систему. Про скрытую механику.

Он называл вещи своими именами так спокойно, будто спрашивал про погоду. В его вопросе не было намека — только прямой, почти хирургический интерес. И в нём звучало то, от чего похолодели пальцы: этот человек не просто знал. Он сам был частью этого.

И его уровень, я теперь был уверен, был на порядки выше моего.

Моя маскировка была смехотворной. Моя роль «наблюдателя» — детским лепетом. Я стоял перед патриархом, а мне казалось, что я веду диалог со сторожем.

Шоу действительно продолжалось. Но я только что осознал, что вышел на сцену не как зритель и даже не как актёр второго плана. Я оказался под прицелом главного режиссёра, который проверял мой потенциал на разрыв. И от ответа зависело не то, получу ли я «приглашение за кулисы». От него зависело, останусь ли я вообще в этом театре.

— Класс получил, — ответил я ровным голосом. — Но вы правы: силу, можно сказать, ещё не держал. Значок есть, а вес — пока нет.

Я не стал отрицать очевидное. В его присутствии ложь казалась не просто бесполезной, а оскорбительной — как неумелая подделка. Вместо этого я позволил себе сделать то, что посчитал нужным: включил «Нить вероятности».

Надо пользоваться новыми навыками, прокачивать их и понимать, как взаимодействовать с окружением в будущем.

Мир на мгновение упростился, потерял цвета и запахи. От Игнатия Сергеевича ко мне потянулась не одна, а целый пучок тончайших, едва мерцающих нитей.