Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 66 – Халлгримур Хельгасон

Десять тысяч крон!

У Геста потемнело в глазах, когда он сидел за столом переговоров в капитанской каюте, хотя это и не был стол переговоров, ведь наш герой сам ни о каких тысячах крон никого не просил. А сейчас он кусал локти: ах, почему он не запросил двадцать тысяч! Ведь земли Обвала больше, чем полоска земли у Сёдаля – но зато там склон крутой, трудный, видимо, его и вообще не продашь.

Едва мрак перед глазами нашего героя рассеялся, он увидел в своем воображении дом – целый двухэтажный деревянный дом с угольной плитой на кухне и с комнатами; дом вырос перед его глазами на столе в капитанской каюте: они будут спать в комнатах, подниматься по лестницам! У старой Грандвёр появится собственная каморка, у Лауси – своя, для него самого и книжек, а Сельмина с Ольгейром поместятся на кровати поближе к очагу, а сам он поведет датчанку Бирту^[30] вверх по лестнице, на второй этаж, где она будет ложиться спать, смотря в окно на базу и причал своего отца. Это все представлялось такой головокружительной невероятностью, что сердце начинало бешено колотиться под свитером, и он в три прыжка очутился дома. Он продал землю Обвала!

Но старый Лауси и слышать не хотел о том, чтоб продать эту землю. Ни за что на свете, нет, нет и нет! Это все равно что продать тела погибших внучат. Разве он их позабыл? Хельгу красавицу и румяного Бальдра! Так что вопрос закрыт.

Гест лишился дара речи.

— Но что… что… у нас же ничего нет, это же наше единственное имущество… недвижимость…

— Это не недвижимость. Это упущенные средства.

— Но Лауси, это же будущее. Нельзя же нам замыкаться в прошлом.

— Будущее, которое не уважает прошлого, – это никакое не будущее.

— Но… но у них нет земли.

— А нас это не касается. По крайней мере, мы их не станем заманивать в ту же трясину, из которой сами еле вылезли. Надо видеть картину жизни целиком, Гест.

— Но… но… Им нужна эта земля. Им хочется эту землю. Это единственный участок, который их устраивает. Они говорят, что все остальные возможности уже рассмотрели. А люди они хорошие – все так считают. Почему им нельзя владеть землей, как остальным?

— Это не земля.

— Да? А что же это, по-твоему?

— Нежиль. Гиблогорье. Жуткое место.

— Но, Лауси, это же всего один раз случилось, и вообще, это не наше дело. А если они хотят купить ту землю – то это их дело.

— Мы катастрофами не торгуем.

— Катастрофами? Да ничего… Там лавин уже четыре года не было, и не факт, что до следующего обвала не пройдет четыре сотни лет. Так что не продадим мы им…

— Не продадим им лавину? А по-моему, ты как раз этого и хочешь!

— Лауси, у нас же ничего нет! Ничегошеньки! Только поганенький горшок очажный да несколько книжонок! А это наш великий шанс! Мы можем дом построить! И зажить по-человечески!

— В этом доме никому спаться не будет.

— Почему?

— Человеку не спится, если он на обвале нажился.

— На обвале нажился?!

Лауси за примером далеко ходить было не надо: старик сам плоховато чувствовал себя в Прибрежном после того, как датчане заново отстроили его дом. Плотники не удосужились спросить, каков этот дом был изначально и как вообще живут исландцы, они просто постарались сколотить кровати и стены, крышу и пол. В итоге все внутреннее пространство оказалось обшито досками, и пол покрыт ими же, от чего домик стал напоминать финскую сауну. Запах опилок был настолько сильным, а душевная пустота в первые дни настолько ошеломляющей, что даже малыш Ольгейр поначалу по полночи ревел. Для плотника Лауси это было и кошмаром, и унижением, ведь его вкинули в какую-то проклятую современность – мертвенно-белую и точно рассчитанную, гладко-плоскую, как сама Дания. В первую ночь он проснулся и решил, что умер, – и больше уже не мог заснуть, с нетерпением ожидая, кто же придет сказать ему: «Добро пожаловать в моецарствие!» – Сатана или Господь.