Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 64 – Халлгримур Хельгасон

Вдоль Косы можно было насчитать девять причалов разной длины. В юго-западном углу, ближе всего к Возвышенному, в Затон косо выходил Коппов причал, затем – недавно усовершенствованный Новый причал (он теперь стал длиннее и шире), затем – причал Товарищества «Крона», затем – недавно построенный причал шведа Хедина и, наконец, Норвежский причал, косо выходящий из Угла Косы. А к северу от него, на восточном краю Косы, притулился заброшенный причал-коротышка, который два года назад построил один норвежец, потом отбывший в родные пенаты. Затем, к северу от этих развалин, шли причалы Бууса и Сёдаля и, наконец, непривлекательный причал Руне Ветлесена – сооружение, до сих пор раздражавшее людей до глубины души.

Преподобный все еще стоял у окна и теперь блуждал взглядом по северному берегу Косы. Там было несколько бесскотинных хуторов – в основном бедняцких лачуг, и Прибрежный – дерновый домик, выглядевший чуть более солидно, особенно после того, как его заново отстроили датчане. Говорили, что внутри там теперь все отделано новой древесиной, везде дощатые переборки от пола до потолка, и даже над спальным местом в глубине – две новехонькие книжные полки. И – да-да вот именно – недалеко от Прибрежного, но чуть вглубь Косы, был еще Старый хутор, резко выбивавшийся из упорядоченной разлинованности, царившей в голове у пастора. Мысль об этой древней бадстове, когда-то давшей кров его родне, наполняла пастора одновременно печалью и виной. Он забрал оттуда лучших работников и устроил их в подвале Возвышенного, – а остальных оставил на старом месте. Постепенно в Старый хутор наползло побродяг и всякого народу, не находившего пристанища: например, двое престарелых пророков сейчас лежали там, прикованные к постелям, а вокруг них кипела такая жизнь, какую он был даже не в силах описать. Когда он заглядывал туда в последний раз, то набрел на протухшую парочку на ближайшей ко входу кровати, тотчас развернулся в дверях и ушел. Больше всего пастору Ауртни хотелось очистить страну от этих проклятых землянок, ведь просто невероятно, что этот народ вообще добрался до порога нового столетия более-менее душевно здоровым, хотя тысячу лет спал в одну кучу, по-содомски.

Он отвернулся от окна и склонился над работой – бумагами с параметрами земельных участков и чертежами с границами владений: оптимистичные господа могли заглянуть в любой момент.

Во фьорд как раз прибыли трое новых «спекулянтов» – и само это слово было в языке новым, а пришло из датского и использовалось либо в отношении предприимчивых людей, с уверенностью смотрящих в будущее (еще одно новое сказочное слово в стране, где веками никакой предприимчивости не наблюдалось), которые наконец нашли своим масштабным идеям достойное применение, – но также и в отношении рисковых стяжателей: хладнокровных типов, которые первыми чуют, где пахнет наживой, и даже беду расценивают как возможность нагреть руки, людей, которые продают и покупают вещи, оставшиеся после кораблекрушений, быстро пронюхивают, где чей-нибудь дом идет с молотка, с радостью устраивают баталии в банках: сегодня им платят – завтра они плачут.

Впрочем, пастору Ауртни не хотелось называть всех своих арендаторов этим новым словом «спекулянты», ведь он ясно видел разницу: кто предприимчив, а кто хапуга. Он определял это по степени их терпеливости. Первые действовали медленно, а вторые хотели прямо все и сразу: подписать непременно сегодня. Правда, пастор не делил людей на категории и всем сдавал участки в аренду по одинаковой цене. Не его дело – судить да осуждать, для него важнее всего выгода для городка. Деньги – это деньги, и сумма остается одинаковой независимо от того, грязна купюра или чиста.