Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 62 – Халлгримур Хельгасон

— А зачем… зачем ты вообще с ним водишься?

— Просто… ну, это… c ним так весело.

— Ты на свое лицо посмотри! Ты как скорпена, которую выволокли из проруби. И запах точно такой же! Вот как мне терпеть такую напасть! А дети… О них ты подумал?

— Вигдис, родная!

Она не вынесла того отчаянного извиняющегося выражения, которое сейчас проступило на его подернутом похмельем лице, и ушла от него на корму. Он остался стоять в раздумье, а потом поспешил за ней.

— Вигдис, родная… Я тебе не изменяю, ты не подумай. Я тебе никогда не изменял!

— Но ты дома не ночуешь!

— Это просто… просто не хочу, чтоб ты видела меня пьяного.

— Пусть я лучше вижу тебя пьяным, чем с другой женщиной!

— Понимаю. Я…

— А что мне остается думать? Ты же дома не ночуешь!

Преподобный осмотрелся, чтоб удостовериться, что никто на корабле не услышал ее фразы, этого великого отчаяния, этого вопля. Вигдис обычно не повышала голоса и уж тем более не вопила. Из огромной пароходной трубы валил черный дым, а между мачтой и капитанским мостиком бродили тут и там люди, но механизмы, ветер в мачтах и разбегающиеся от носа волны так рьяно завывали, что ее, вероятно, никто и не слышал.

— Милая, не кричи, – сказал пастор.

Она понизила голос и произнесла, горько всхлипывая и плача:

— По-твоему, каково мне? Каково мне, по-твоему, было во все эти вечера и ночи, когда ты домой не приходил? Как ты думаешь, что я тогда себе воображала? И скольких женщин подозревала? В смысле, каких женщин, у нас в Сегюльфьорде, этих богом забытых потрошильщиц сельди… неужели они ему больше нравятся, чем я? Да… Мой муж… пастор, композитор… градоначальник, отец моих детей… – она всхлипнула и затем глубоко заглянула ему в глаза; щеки ее были солоно-мокры, в волосах соленый ветер, а перед нею тучи с севера и в горах сугробы:

— Что это были за женщины?

Тут требовалось срочно вызвать слезы. Пастору Ауртни это удалось, и он заверил, глядя полными влаги глазами:

— Никто. Вигдис, клянусь, никто. Ни одна женщина. Никто, кроме тебя, Вигдис. Я тебе ни с кем не изменял, только с ней… с бутылкой.

Затем он обнял ее за плечи и держал так некоторое время (пока пароход рассекал носом мелкие волны Эйрарфьорда между Хнисей и Лодочным берегом), и мало-помалу усиливал хватку, ведь ему надо было удержать их брак от распада:

— Верь мне, Вигдис. Ты должна мне поверить. И, если, конечно, можешь – прости!

По прибытии домой оба супруга были крайне утомлены. Дети носились по всем лестницам и резвились в столовой, но все же во всем ощущалась тьма над водами, даже в каждой ножке стула была вытесана печаль. И это в самый разгар лета!

Сусанна лежала в своих сердечных ранах на верхнем этаже, и над ней дежурили работницы, словно над умирающей царицей, и, когда хозяйка дома спросила, что стряслось, их лица приняли наиблагочестивейшее выражение. Ох, да просто ужас, что произошло! Она упала с лестницы, и, когда они нашли ее, она была без сознания. Магнус двое суток ухаживал за ней в своем Лимбе и делал все, что было в его силах, да благословит Господь этого доброго человека, а Стейнхетта, душенька, над ней сидела и днем, и ночью, но все впустую: возвратившись оттуда, Сусанна стала даже слабее, чем была до того. И сейчас она уже целую неделю так лежит, ее почти невозможно накормить или напоить, она еле-еле посасывает воду через тряпицу и нет-нет да и съедает ложечку хлебного мякиша, размоченного в рыбьем жире. Просто ужасное несчастье!