Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 56 – Халлгримур Хельгасон

— Да, – засмеялась она и, стремясь проявить больше приветливости, с улыбкой добавила: – Зато у вас тут такая светлота!

Он улыбнулся в ответ, собрался было сказать: «Да, а по-нашему светлота – «бирта». Ты приехала – и стало светлее!» Но в последний миг он спохватился и произнес вместо этого:

— Да, так что можно сутками напролет работать. У нас все продумано. А зимой светлоты вообще не бывает, и можно сутками напролет спать.

— А исландцы – белые медведи?

— Что?

— Медведи: они зимой спят.

Ну да, исландцы – белые медведи, а норвежцы – северные олени, а датчане – поросята. Такой ответ возник у него в голове. Но в последний миг у него хватило ума вместо этого выдать усталое и скучное:

— Нет, мы не медведи, мы люди.

Ее это чуть-чуть развеселило, и она смущенно хохотнула. У нее что, чувства юмора нет? И все же – эти щечки ему хотелось вкушать на ужин и завтрак каждый день, эта необычная свежая юная датчанка была совсем из другого мира.

— А вы на лето уже на работу нанялись? – спросила она потом. Они уже дошли до ее двора, она остановилась и повернулась к нему мягким разворотом корпуса.

— Нет. Да. В общем… не знаю.

Подобные ответы относились к числу того, что так очаровывало иностранцев в исландских нравах. Этот народ был способен на один и тот же вопрос дать семь разных ответов, при этом совершенно не противореча себе! Впрочем, при более тесном знакомстве с этим явлением многие норвежцы, а равно и представители других наций, все больше раздражались от такой расплывчатости ответов наших соотечественников. Но Бирте лишь ласково поморгала и на прощание задала вопрос:

— Вы не хотите летом поработать на моего папу?

От таких предложений не отказываются – даже если ты уже завербовался к Сёдалю, а Кристмюнд к тому же напомнил тебе про договоренность, сделанную минувшей осенью, – правда, Гест тогда не воспринял ее всерьез: не представлял он себе Кристмюнда на селедочном промысле.

— А почему бы и нет!

— Я с ним поговорю, – сказала она и улыбнулась ему так неотразимо, что он не мог расценить эту улыбку иначе, чем обещание чего-то большего. Затем она взошла на недавно построенное некрашеное крыльцо, а он остался стоять на площадке, еще не успевшей превратиться в двор. Он не понимал – ей-богу, не понимал! – сколько у него ног и которой из них сделать шаг. В его груди поднялся туман тщеславия, так что внутри его всего бросило в жар, эти испарения соединились с постельным потом, который выступил еще в Возвышенном и до сих пор не высох внутри его одежды. Во что он влип? В кого он превратился? В хладнокровного соблазнителя? А может, ему наконец улыбнулась удача?

Работницы нашли ее на полу под лестницей. Она оттуда упала? Она дышала, но была в обмороке. Они перевернули ее на спину, подложили подушку, но саму пострадавшую так и оставили на полу, стали разговаривать с ней, принесли воды и побрызгали на красивый лоб и бледные щеки. Но все напрасно.

Одна из них сбегала за Магнусом Пустолодочным, и он тотчас поднял Сусанну с пола и унес в Лимб – свой домик за огородом, положил ее там на свою собственную кровать в своей маленькой тесной комнатенке. Норвежка Стейнхетта, выпучив глаза, наблюдала за этим из низенького дверного проема. Он велел ей согреть воды, и она тотчас скрылась в кухоньке – настолько крошечной, что там помещался только один человек, который мог стоять у незамысловатого агрегата для готовки, работавшего на дерне и угле. Горбатая фигура этой женщины, казалось, была создана специально для этого помещения, где потолки были настолько низкими, что голова нависала над единственной кастрюлей или котелком, влезавшим на конфорку.