Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 268 – Халлгримур Хельгасон

И вторая попытка не удалась. Он бросил говорить, вытер глаза, взял руку девочки и положил себе на ладонь и долго держал, пока не ощутил, что они подключились друг к другу полностью. Тут он снова начал думать, и в голове зажглась лампочка: надо же, он ведь сам создал эту руку, сам сотворил это рукопожатие, вот, значит, какова цепь поколений! Вот он сидит здесь, а за спиной у него стоят все его предки – длинные-длинные цепи, которые тянутся через ущелья, через далекие высокогорья, через семнадцатый и шестнадцатый века, далеко-далеко, до самого берега, где стоят корабли древних первопоселенцев. И все они связаны с этой юной ручкой, которую он сейчас держит в своей руке, – она передаст дальше следующие звенья этой цепи, и через ладонь и пальцы он ощущал связь со своей дочерью, – а затем он разжал руку, опустился на колени на пол и обнял девочку. Он пытался сдерживать рыдания, хлюпал носом, всхрюкивал, ахал, но потом решил, что, мол, хватит телячьих нежностей, и предложил дочери прогуляться к северному берегу.

Пес Папа отправился с ними.

Гест показал дочери свой моревизор и дал ей посмотреть; стоял сегюльфьордский летний день: июльски-голубой небесный купол, над мысом сливочная кайма, море по-дневному спокойное, и пять кораблей вплывают во фьорд. Такое же небо он в детстве представлял себе в сказках про Белоснежку и Спящую Красавицу. А сейчас сказка стояла рядом с ним.

— А ты женился? – спросила она.

— Да, мы с Анной женаты. Анну ты только что видела.

— И у нее сын?

— Да, маленький сыночек по имени Йоун, мы его зовем малыш Нонни. Ему только что исполнилось два годика.

— А ему ты папа?

Пес Папа, услышав это слово, прискакал к ним и заглянул в глаза девочке: она его звала?

— Нет, я ему только отчим. А его настоящий отец погиб еще до его рождения. В море утонул.

Он ощущал себя невероятно взрослым: двадцатисемилетний человек, бок о бок со своим отпрыском, на месте того юноши, каким он сам когда-то был, когда стоял здесь, прочно застряв в старом времени, грезя о далеких странах, о заграничном житье. Затем он сунул руку в карман, как обычно делают люди, которых жизнь обезоружила, и что же он там нащупал? – не что иное, как старый добрый Сельминин камешек, который когда-то подобрал с пола каюты. Его тотчас осенило, и он подарил его дочери.

— Вот красивый камешек на шнурке. Хочешь его себе?

Он показал ей, как вешать его на шею, а затем опустил ей на ладонь. Хельга долго смотрела на это первобытное украшение, отшлифованный морскими волнами маленький камень с дырочкой и кожаным шнурком, а затем подняла глаза на отца, ее собственные бриллианты – зрачки – сверкнули, она улыбнулась, пробормотала «спасибо». Он поцеловал ее на прощание в лоб и отправил на Хединову площадку, где она должна была присматривать за братишками и помогать матери складывать селедки в бочку. Гесту хотелось на прощание сказать дочери что-нибудь ласковое, даже использовать слова «люблю» и «родная», но не смог достать их из бочки со словарным запасом.

— Передавай привет маме, береги ее, слушайся. Она не простая женщина. Совершенно уникальная.

Она выслушала это, вытаращив глаза, и улыбнулась одной щекой с ямочками.

Как только девочка убежала со взморья, он отвернулся к горизонту и позволил себе снова разрыдаться перед водорослями и чайками – но сам же с презрением отнесся к собственным слезам. Как мало, как поздно! Папа понюхал гальку на приливной полосе своими светло-серыми норвежскими усами, а потом поднял ножку и оросил камни струей.