Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 263 – Халлгримур Хельгасон

— Что-то я не уверен, что у них на политику время найдется, они же так заняты детьми и стряпней!

— Ясно же: это глупость полнейшая! Моя Ранка даже не знает, как зовут хреппоправителя. А еще мне с ней в одну избирательную кабинку нельзя!

— А если женщина спала и со сторонником унии с Данией, и со сторонником независимости – как она будет решать, за какую партию голосовать?

— А может, как раз в этом случае ей будет проще решить?

Тролльский хохот. Мужской хохот. В кабаке в Акранесе, в каюте на Брейдафьорде, в магазине в Рейдарфьорде.

Весть о том, что король одобрил законопроект, быстро разнеслась по стране. Волна борьбы за права женщин поднялась в воздухе, хлынула во все бухты и фьорды. И даже редакторы газеты «Вперед!», Ханс и Бальдвин, поддались общему порыву и посвятили этому вопросу целых полстраницы в четырехстраничном номере, вышедшем сразу после 19 июня. В нем была опубликована статья Ингвельд Эйде «К свету!», а также стихотворение за подписью «Перепонка»:

Стихотворение вызвало в городе обсуждения; о том, кто может быть его автором, было много догадок, но, судя по контексту, теме и псевдониму, это явно была женщина. Женщина, посвятившая стихотворение мужчине. Женщины Эйрикова дома так часто читали его, что строчки примешивались в любой разговор, и даже Лауси в конце концов похвалил искусность, с какой были сложены эти стихи, и на основе этого вынес вердикт: исключено, чтоб их выродила из своей души женщина. Гест тоже прочитал стихотворение, и оно в последующие дни преследовало его словно призрак, пока однажды ночью он не проснулся в холодном поту, ясно увидев, кто это сочинил и кому адресовал. «Бежал от общей ты судьбы»! Через два дня он поговорил об этом с Анной, а она стала убеждать его, что ему непременно надо как-то на это отреагировать; она ведь всю зиму напоминала ему его же слова о том, что у него подрастает дочка. Значит, стихотворение – побуждение к действию?

«Отцовство – чести не угроза». Как это понимать? Гест обратился к Лауси – специалисту по стихам. Наконец от его поэтической науки будет какая-то польза. Старик ответил:

— Ну, это значит, от того, что человек стал отцом, его репутация не пострадает; а в данном случае говорящая взывает к достоинству своего адресата.

— Говорящая?

— Да, эти стихи явно вложены в уста женщины, которая обращается к возлюбленному, который ее покинул, к отцу ее ребенка. Она просит его поскорее приехать к ним. Сам по себе это неплохой повод для стихов, но в этом стихотворении все так подчеркнуто, и поэтому мне кажется, что эта женщина попросила какого-нибудь поэта сочинить за нее послание. Например, «цветок» и «роза» – это красивые иносказательные обозначения ребенка. Ни одной женщине так сочинить не под силу.

Через три недели после того откровения во сне Гест постучался в одну лачужку в Новом Ньярдвике. Дело было поутру в начале сельдевой путины, большинство лодок ушло на лов, хотя некоторые уже вернулись. Энгильрауд впустила его, а ее взгляд говорил: «Ура, у меня получилось!» Она пригласила его сесть на кровать, она была дома одна с тремя детьми. У прекрасного ангела, облик которого Гест хранил в памяти, вид стал замордованный – после целого десятилетия на грешной земле. Время щадит женщин меньше, чем мужчин, подумал Гест. Бессонные ночи начертили ей круги под глазами, она спала с лица, но в ее взгляде светился поэтический дар. Гест тотчас понял, что догадки Лауси абсолютно не верны: она явно сама сочинила то стихотворение. Мальчики тузили друг друга в уголке постели, а Хельга потчевала гостя: она поднесла ему кофе в щербатой чашке – дивно прекрасная девчушка, которой скоро исполнится восемь. Когда она улыбалась, ямочки на ее щеках напоминали ему Анну, и в молчании, царившем среди сумрачного света из грязного окошка в передней комнате (электролампочки он здесь не увидел), Гест начал думать, как поэтичен и богат родной язык. Лучистая улыбка – озаряет лицо как луч или залучает к себе собеседника?