Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 239 – Халлгримур Хельгасон

Луна быстро взбиралась вверх по небесам, превращая вечер в ночь. Небо было звездное, на спокойном море белые блики, на востоке вдали бил китовый фонтан. Радостный лунный свет озарял шляпки всех тех гвоздей, который Господь вбил в купол – так исландцы называют голый ночной небосвод, – чтоб он не рухнул. Вот над горами на востоке Орион, а вокруг него еще созвездия, незнакомые ему по именам. Ночь как будто старалась разделить праздничное настроение нашего героя: мир был прекрасен. Черен, но прекрасен. И он снова вспомнил руки ремонтника – почерневшие от масла руки хнисейца, которого видел на выходе из коридора столовой поутру; как он потом узнал, их отплытие задержалось из-за косорукости этой двоицы. То есть за свое счастье он должен был благодарить эти черные руки, без них он ни за что не встретился бы с Анной снова, тем более при свете дня, без них их головы никогда бы не склонились друг к другу, эти сильные мужские руки, такие черные и кривые, умудрились вывернуть ткань судьбы и соединить две не пересекавшиеся нити.

Он увидел, как в северо-западном углу небес, прямо перед носом парохода, упала звезда – сверкнула вспышка, прочертила длинный хвост и сгорела, ее век был столь же короток, как у китового фонтана в море. В тот момент он представил себе: навстречу друг другу на огромной скорости летели две кометы. Но за миг до того, как они расшиблись друг о друга, между ними встала любовь. Сила притяжения у комет оказалась равная, и, вместо того чтоб сгореть, они стали кружиться друг вокруг друга – две звезды, танцующие в немеркнущем свете, две звезды, чертящие орбиты в космосе, но поскольку они сблизились на такой чудовищной скорости, их траектории покривились, и орбиты приняли форму сердца.

Любовь превратила нашего героя в крайне романтичного астронома.

Пароход пробирался вдоль внешних стен Исландии. Они огибали горы между Оудальсфьордом и Хейдинсфьордом. Матрос – чисто исландский балагур, подошел, встал у борта рядом с Гестом, посмотрел вместе с ним на величественный берег, серебрящийся в лунном свете.

— А тут раньше хутор стоял. Назывался «На краю Крайних долин». Сумасбродское жилье: вообще непонятно, как в таком месте можно селиться.

Гест посмотрел на скальный уступ, на котором полвека прокуковала Грандвёр, словно книга на полке, ему показалось, что там можно разглядеть нечто похожее на развалины сарая. Этот клочок земли можно было бы назвать крошечной горной долиной, но больше он напоминал Сугробнокосскую впадину над родным городком. От моря внизу до двора тянулась отвесная стена. Характеристика «сумасбродское жилье» была верна, и отсюда это было всего виднее.

— Там когда-то женщина жила, с кучей малышни, а мужики все в море. У нее однажды огонь погас, и тогда она прошла за огнем, видишь, вот здесь по краю моря, за Бедовыми банками, которые вон там, к западу, а потом аж до самого Хейдинсфьорда, а в пузе у нее был ребенок, а еще один в охапке, а дома остались еще трое. Это самый геройский подвиг, который совершил исландец, считая и плавание Греттира^[139].

Гест притворился, будто слышит эту историю впервые, и от восхищения издал вздох. Ему было неохота объяснять собеседнику, что героическая женщина, о которой он рассказал, сейчас спит у него дома в гостиной. Они еще немного побеседовали, а потом матрос попрощался с Гестом: в столовой его ждала бутылка.