Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 237 – Халлгримур Хельгасон

Ноги не соврут. Она стоит здесь за стеной.

Он легонько стукнул пальцем по двери и тихо произнес «Ау!» в распахнутую комнату. Через несколько мгновений, исполненных лишь дыхания, фигура подалась вперед, без слов, делая вид, будто сидела в глубине комнаты, а не стояла за стенкой на расстоянии нескольких сантиметров, но, очевидно, не понимала, что на противоположной стене виднелась ее тень. Она улыбнулась и выдохнула через ноздри. Гест все еще был так потрясен этой тенью, что не смог выдавить из себя ни слова, но при этом понимал, что они и не нужны. Их лица находились друг напротив друга, довольно-таки долго.

Они сделали по два вдоха и по два выдоха.

И тут начала действовать сила притяжения, сила любви, благодаря которой держится вся вселенная, звезды на небе, семя в яйцеклетке, планеты на орбите. Они ничего не могли поделать – Гест и Анна. Постепенно их головы склонились друг к другу, приблизились друг к другу, щека к щеке, и склонились на плечи друг друга, он обнял ее, она – его, они слились в одно, без слов, без мыслей, без объяснений.

Иногда любовь – вещь само собой разумеющаяся.

Он чувствовал себя так, словно вся его история, вся его жизнь была только предисловием к этому безмолвному мигу, все эти тысячи слов уступили место молчанию и весомости, подобно рабам, которые, завершив многолетний труд, дают пирамиде говорить за себя – той пирамиде, которую представляет собой любовь в пустыне жизни, и она проста и величественна, божество-треугольник (мужчина, женщина, святая любовь), она вечная, сильная, и безыскусная – но при этом таинственная, а внутри нее мертвецы – бывшие партнеры. Ибо у любви четыре наклонные, светлые, как солнце, грани (вожделение, радость, дружба, верность), внутри прочный мудреный лабиринт и черная сердцевина, где покоятся жертвы, принесенные на алтарь счастья, набальзамированные горем и повитые забвением – фараоны прошлой жизни.

Оба разрыдались. Они сотрясались вместе – и вышли из объятий с мокрыми лицами, и поняли: препоны пропали. Она – Анна и так и будет Анной. А он не гость, а Гест. И пребудет сие царствие во веки веков, аминь. Церемония была короткая, зато понятная.

Грязный фартук с бородкой приковылял в коридор, завернул к одной двери, но прежде чем открыть ее, громогласно пролаял в сторону молодой пары, с североисландским выговором, таким жестким, что мощный, как скала, «т» едва не заглушил предыдущие звуки:

— Слушай, внизу каша есть!

Любовь – луна, влияющая на приливы и отливы в нашем внутреннем море и будоражащая наш дух, пока он сам не задышит: в груди поднимается волна и разбивается о берег разума, нашу радость окатывает брызгами прибой. Корабли нашей будничности тонут, и мы носимся по морю, хмелея от восхищения, радостно распевая, с соленым привкусом на языке, миг – и мы ныряем в бездну поцелуя, еще миг – выскакиваем как пробка; мы ни в чем не властны, не в силах себя сдержать, не знаем, куда бежать, лишь отдаемся на волю волны – но волна эта наша собственная, она подымается внутри нас – все растет и растет, но не опадает, а мы стоим на ее вершине и улыбаемся. Улыбкой из шести букв.

На этой волне – которая все поднимается, но не опадает – Гест направился к пароходу. Каждый шаг по улице уносил его на пятнадцать метров вперед, он смеялся, он пел, его сердце билось с перебоями. Из дворов на него смотрели маленькие дети на привязи, щекастые, строгие, с грязными руками. Из порта грустная женщина выкатила тачку, в которой были навалены селедки. Он проскакал по их головам на пароход.