Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 234 – Халлгримур Хельгасон

Несмотря на бедность Геста, ему не приходила в голову такая идея. Он когда-то жаждал только признания, отцовской любви, человеческой правды и чести, исправления жизненной несправедливости. Но надежда на нее в нем почти умерла. Однако он никогда не задумывался о каком-то праве наследования – да у него его и не было. Ведь он не приходился малорослику ни законным сыном, ни побочным.

— У Коппа нет ничего, что хотелось бы мне.

Но Торстейн не унимался:

— Гест, представь себе: мы могли бы быть братьями! А когда старикан скопытится, база будет наша!

Затем последовал длинный пьяный монолог насчет если бы да кабы, может и наверно, и про всех братьев и сестер. Он снова и снова решал задачку, и результат всегда выходил, что он, Торстейн Торстейнссон, имеет право на долю в сельдезасолочной базе в Сегюльфьорде и магазине в Фагюрэйри.

От плясок на палубе стоял громкий шум, и Гест, повернувшись ухом к разговору хнисейца, непроизвольно опустил глаза. Его взгляд заскользил по палубе: по доскам топали тяжелые ботинки и обутки из овчины, вперемешку с кожаными подметками, а вот на миг мелькнула черная юбка Анны, и тут мелодия закончилась. Сейчас, как ему показалось, она стояла одна, посреди палубы – разве она ни с кем не танцевала? Он не поднимал взгляда от пола, а ухо продолжал подставлять речам друга, который все говорил и говорил, хотя Гест уже бросил слушать.

После еще двух мелодий народ стал расходиться, отыскивать свои вещи, свитера и шали, ведь за время танцев девушкам стало жарко. А мужчины так и стояли у мостика и у борта, словно мухи на свету, вплывая в ночь по хмельным волнам, травя байки о жеребцах, баранах-вожаках и о предводителе акуляников Йёрмюнде, знаменитейшем сыне острова Хнисей. Из люка показался механик, чернорукий от масла, прошел сквозь толпу – человек за работой среди пляшущих пташек – и на вопрос о ходе ремонта ответил, что все идет отлично, потребуется еще два часа максимум.

Гест искал глазами: куда она делась? Он по-прежнему не мог вырваться из объятий Торстейна, он не мог не уважить его и не выслушать, ведь он принимал от престарелой матери Торстейна и еду, и ночлег. При этом его сердце трепыхалось в груди, словно щенок в мешке. Наконец он углядел ее юбку: она еще здесь, на краю его поля зрения, беседует с хнисейцами возле большой мачты. Глаз он не поднимал – не смел из опасения встретить в ответ злой блеск, однозначный отказ, холодные объятья волн. Торстейн пока успел рассказать только половину своей биографии, которая, как и многие другие, начиналась за много поколений до его рождения. В исландских родовых сагах это самый очевидный недостаток. Чересчур длинный разбег.

— В общем, это у моей бабушки скрипка была, про которую я тебе рассказывал, у маминой мамы, это она на корабле родилась. Прабабушку просто высадили на Хнисей, тот датчанин просто взял и сплавил ее на остров прямо с ребенком, поэтому мой род с тех пор здесь и жил, это чисто по случайности получилось!

Уши Геста повиновались чувству долга, а глаза – любви, и вот он снова увидел, как черная юбка порхает по палубе, вот девушка пересекла палубу, ненадолго остановилась возле двух парней неподалеку, потом повернулась и медленно побрела куда глаза глядят, но все же по какой-то дуге к борту, где никто не стоял, и эта дуга огибала его, Геста, словно орбита, по которой вокруг планеты движется луна. И планета задрожала. От притяжения этой луны.