Онлайн книга «Шестьдесят килограммов нокаутов»
|
Летом 1913 года Хюгльюва переступила порог своего собственного дома на Косной улице, став таким образом первой в Исландии женщиной из народа, купившей недвижимость на свое имя. Сейчас там спали шесть южноисландских девиц в подвале, две флатэйских и три исафьордских на втором этаже, а сама она на чердаке вместе со своей собакой по имени Бочка. В ночи на воскресенья у нее устраивал состязания по гребле Роар, а иногда его коллега с судна «Велокс» из Хаугесунна. Остряки прозвали дом Хюгльювы «Дворцом фрейлин», поскольку она была королевой селедки. Изначально они вкладывали в это название хороший смысл, но вскоре этот домик был ославлен как бордель, злые языки наплели про него всяких россказней, и название «Дворец фрейлин» сменился прозвищем «Скрипучка». «Скрипит постель, скрипит стена, / скрипит норвег от вожделенья…» – говорилось в четверостишии, в конце которого фигурировали женские конечности. Начало россказней можно было возвести к невинной паре носков, которые один норвежский рыбак-селедочник подарил на прощание своей исафьордской возлюбленной. Пара носков превратилась в десяток бутылок, а они, в свою очередь, в двадцать крон… Конечно, у мужиков той эпохи больше ни на что фантазии не хватало: если в доме живут двенадцать женщин без мужчины – значит, там точно бордель; а большинство засольщиц сельди в те времена ночевали в спальнях на сельдезасолочных базах, в бараках с кучей коек и в сараях, где по ночам вход охраняли сторожа мужского пола, не испытывавшие влечения к женщинам в силу возраста или натуры, подобно евнухам в гаремах Востока. Но хотя новостроек возникло немало, наплыв народу все равно был таким огромным, а жилья так отчаянно не хватало, что Малла и Гест были вынуждены уступить напору, невзирая на протесты Лауси на верхнем этаже. Двух дам с Миватна определили в подвал, и еще двух, из Рейкьявика, на пол в гостиной, рядом с лежачей старухой. Но подвал был малопривлекательным местом для ночлега, и даже этим малорослым деревенским девушкам приходилось ползать там в полусогнутом виде и ложиться на дерновые тюфяки на студеный земляной пол. Правда, рыбная вонь приглушила запах сырости, а кошка Мама стала ради них выходить на дополнительные смены – ночи напролет гонять крыс и мышей. Грандвёр с каждым днем все больше впадала в маразм, и сейчас ей казалось, что она на каботажном пароходе «Тира», раз уж и над ней, и под ней ночуют люди, и задавала шедевральные вопросы: «На нижней койке народу много?» или «Где мы плывем?» К концу лета все это беспамятное бытие вылилось в одну фразу: «Не сойду на берег одна!», которую она повторяла время от времени. «Не надо меня здесь на берег ссаживать!» Правда, старуха прекратила это в одну ночь, когда пьяный норвежец, увязавшийся за рейкьявикскими девицами до дому, вбежал прежде них в гостиную и плюхнулся на кушетку в углу, не заметив, что на ней лежит живой труп. — В воду сейчас – плохо, – сказала она на это. Однажды, когда Гест пришел домой под утро, одна из девиц на полу гостиной постанывала под неизвестным ухажером. Звуки, на тонкой грани между страданием и наслаждением, доносились сквозь закрытую дверь, и Гест, услышав их, усмехнулся – и еще больше рассмеялся, когда раздался комментарий старухи: — Да, тяжелехонько… |