Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 218 – Халлгримур Хельгасон

Хохоча, он взмыл вверх по лестнице, но тут ему пришлось объяснять все Ольгейру, который при его появлении проснулся в своей постели и спросил:

— Что там внизу творится?

— Ребенка делают.

— Это так больно?

— Да, создавать жизнь всегда больно.

— А почему?

— Потому что… жизнь – это вообще боль. И зачинать ее больно, и рождаться больно, а умирать еще больнее, но мучительнее всего жить. Даже самое лучшее – все равно мучение: влюбляться, получать зарплату, справлять Рождество…

— Просыпаться – вот мучение!

— Да, это точно.

— А еще – когда спать надо.

— Да, все плохо.

— Только одно приятно, – произнес мальчик в кровати под скатом крыши.

— А что?

— Попи́сать.

— Да! Это приятно. Очень приятно. Нужду справить – это счастье!

И ведь он был совершенно прав. Ольгейр был наиглубочайший мыслитель: очевидно, в жизни и впрямь нет большего счастья, чем сходить в туалет, когда приспичило. Гест полежал немного, думая о жизни и походя благодаря судьбу за то, что ему в сыновья достался этот одноглазый мальчик. Наконец мальчишка спросил:

— И долго она этим заниматься будет?

— Видимо, да. Такое занятие требует усердия. Ложись-ка спать.

— На нее, что ли, кто-то верхом вскочил?

Гест поглядел на мальчика, сверкавшего единственным глазом из-под одеяла:

— Да.

— А почему так говорят – «верхом»?

— Не знаю, но Лауси говорит, что исландский язык – единственный в мире, где про женщин и про лошадей используются одни и те же слова. Наверно, это из-за того, что у исландских лошадей ход тряский.

— Вязкий?

— Тряский: наездник на них трясется.

— А женщины тряские?

Гест не смог сдержать улыбку.

— Некоторые – да. Но некоторые знают пять аллюров и даже иноходь. Но это еще и от наездника зависит.

— Значит, женщин тоже надо объезжать?

Гест на минуту уставился в скат крыши.

— Нет. А вот сердце надо.

— Сердце?

— Да, свое собственное.

— Это из-за этого Анна тебя бросила?

— Она меня не бросала.

— А ты сам хотел с ней быть?

— Нет.

— А почему? Она же была самой симпатичной девушкой на всей Косе.

— Да, но… Одной симпатичности мало, – ответил Гест, и при этом в груди у него кольнуло.

— Тебе та корова норвежская больше понравилась?

— Норвежская?

— Да, которая тебя слопать хотела, помнишь?

С Геста моментально слетела сонливость, и он снова взглянул на мальчика. Ольгейр почувствовал жар в глазах человека в кровати напротив, больше ничего не стал говорить, закрыл глаз и притворился, что уснул. Внизу совокупления перетекли в более приятные для ушей стоны. Раздался голос старухи, которая пробурчала что-то на своем ложе, но слов было не разобрать.

Странный разговор с мальчиком породил странные образы. Но, скорее всего, верные. Сердце Геста было необъезженной лошадкой, которая брыкалась-брыкалась и сбросила с себя любовь. Ну кому какое дело, в какой там хижине эта любовь родилась! Разве любовь – не просто любовь, независимо от происхождения, сословия, состояния? Какая разница, где напечатали тысячекроновую купюру, если она не поддельная и лежит у тебя в кармане? Какого же дурака он свалял, какую ошибку совершил!

Гест продолжал лежать без сна, и бытие наваливалось на него из ночи, мысли и сцены струились к нему под крышу, словно жизнь мстила за то, как плохо он о ней отозвался. Вдруг его глазам предстал тот факт, что сам он дал себе лишь две минуты на сеновале или в сугробе, чтоб зачать Хельгу. Сегодня он видел ее с матерью. Последняя послала ему взгляд исподлобья, а в глазах сияющей светловолосой девчушки (которая уродилась в мать, бесподбородочной) были легкость и надежда. Как он мог несколько лет назад от них сбежать? Это он не сам, это ноги! Они виноваты. Они сами помчались. Он выбежал из церкви вдогонку за Оскаром Эвигером, догнал его близ «Северного полюса» и сообщил ему – волнуясь, запыхавшись, на более плохом, чем обычно, норвежском, что он готов, все подготовлено, и если начальнику нужно на другой берег фьорда, то он сейчас же приведет лодку, без проблем, он сейчас сам направляется на берег!