Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 214 – Халлгримур Хельгасон

И ей было неважно, что она целых шесть дней терпела унижения – один вечер в неделю – это гораздо больше, чем ничего!

Условия труда с каждым летом также улучшались. Девушкам больше не приходилось отрезать селедке головы, корячась на коленях с ножиком, – они теперь стояли у специальных столов, и тут и там виднелись первые холщовые рукавицы, первые ножницы для сельди, а кое-кто уже был обут в резиновые сапоги. Прогрессу не было предела!

А по воскресеньям звонили домой, маме; раз в месяц каждый имел право на телефонный разговор. «Алло, я беременна! Кто отец, не знаю. Норвежец какой-то». Здесь была другая страна, другое общество, даже язык не такой, как на юге Исландии. «Алло, я беременна!» Для исландских ушей, приученных к старинному укладу, такая фраза была непостижима. Какая непринужденность, какое легкомыслие! А еще от голоса вином припахивает, и это в два часа пополудни в воскресенье!

Многие подвальные кабаки вышли из подполья и начали позиционировать себя как «увеселительные заведения», даже если из увеселений могли предложить только распитие контрабандного спирта, и приколачивали у входа программу: «Все следующие вечера играет шведский скрипач Арвид Петерсон». «Юный гармонист Эйнар Саймюндссон с судна “Хайринг SE” в следующие недели выступает в “Факторском трактире”». А иногда анонсировались и мероприятия в народном духе: «Сегодня у нас будет пить Йоунмюнд Гвюдмюндссон, вход 1 кр.» – речь шла о знаменитом медиуме довоенных лет, способном напрямую контактировать с потусторонним миром – но лишь в пьяном виде.

Да, были звезды в Сегюльфьорде!

Но больше всех радовались сами сельдепромышленники, магнаты, спекулянты. Минувшие годы – считая со знаменитого бесселедочного лета 1910 года, когда Гест сбежал от невесты посреди венчания, – были щедрыми, а сейчас золото вообще потекло рекой. По всей стране кликнули клич: срочно требуются рабочие руки, городок буквально завален селедкой, засольщицы не справляются! Все резервуары для рыбы были переполнены, в углах засолочных баз были навалены груды селедки, на взморье везде вывалена лишняя селедка, и море в бесконечный штиль превратилось в один сплошной селедочный суп. Вечно не хватало пустых бочек, дополнительных суток. Так что смены порой длились с девяти утра до пяти часов следующей ночи. И никаких перерывов на кофе или на перекус – сплошной аврал. Тем, у кого были дети, еще везло, потому что малыши могли сбегать домой и принести работницам галету или стакан молока. Малла во время десятисекундного перерыва у бочки на Аукиной базе велела Ольгейру залить ей в рот кофе, потому что сама она была до подбородка перемазана слизью. Олли начал помогать хозяйке и иногда укладывал в бочку верхние слои – до самого дна он еще не доставал.

То же самое делала Хельга для своей матери Энгильрауд; мальчуган своим одним глазом видел, как они стоят на засолочной площадке Хедина. Она наверняка все еще держала зло на Геста за то, что тот не стал жениться на ее маме, потому что мама обрела дар речи. Никому не хочется такого потрясения: увидеть, как жених или невеста в самый разгар венчания улепетывает из церкви, – и внутри Энгильрауд что-то оборвалось, в частности, узда, сдерживавшая язык. После этого она обрела способность изъясняться, но получалось некрасиво и не всем понятно. Ольгейр заметил, что Хельга при этих хрюкающих звуках просто сгорает заживо.