Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 114 – Халлгримур Хельгасон

Гест до сих пор не перемолвился с Анной ни словом. Она помогла ему подняться, и сейчас они сидели на борту незнакомого сельделовного судна и пытались понять друг друга. Он смеялся и тряс головой, морщился и хватался за челюсть, но продолжал прижимать к распухшей губе платок – платок, который дала ему она. Она спросила, больно ли ему. Он оставил ее вопрос без внимания, продолжив смотреть на нее, буквально втягивал в себя это пригожее лицо, чешуйку, сверкающую в волосах, словно одинокая звезда в ночи, а чайки над ними распевали, как заправские дрозды. Таков уж это был час и такое лицо, что даже чайки пели дроздами. За спиной у них был целый лес мачт, а вдали слышалось, как толпа требует, чтоб сейчас наши герои поцеловались. Но с этим произошла заминка, потому что она вдруг заговорила:

— Ты мне письма писал?

— Ага. Я не был уверен, что вновь тебя увижу.

Из-за распухшей губы речь Геста казалась речью человека неговорливого и несообразительного – да, впрочем, он сейчас и без всякой губы таким был, любовь из кого угодно сделает идиота.

— Спасибо. Их было два?

— Их было три. Но если ты получила хоть одно, этого вполне хватит.

— Три? – со смехом переспросила она.

Он был влюблен в этот смех.

— Там и стихи и еще бог знает что! Вот уж постарался так постарался! Правда, я эти висы не совсем поняла, но все равно они шикарные!

— Ага, спасибо, правда, я их и сам не понял. Что-то там «чаровница»…

Он выдул смешок через нос, потряс головой, отнял платок и сплюнул кровь, поморщился от боли в челюсти.

— А что такое «чаровница»? – спросила она с такой красивой радостью в голосе, что Гест испытал к своему Лауси невиданный прилив теплых чувств.

Он подытожил все шутки в одном серьезном слове:

— Ты.

Она прекратила смеяться и улыбаться, но вытянула губы, и тут их головы склонились друг к другу подобно двум юным ручейкам на склоне, которые сливаются, не подчиняясь ничему, кроме горы, по которой текут.

Сейчас Гест ощутил то, на что имеют право все люди: что их жизнь сливается с другой в чистом, как ключевая вода, сиянии. Она поцеловала его, поцелуй был осторожным из-за разбитой губы, а для Геста к тому же и болезненным до крови, – но этот поцелуй был исполнен любви. Для него – а может, и для нее тоже. Любовь лучше, если сначала взять разбег. Гест долго возделывал для нее почву, сажал зерна, поливал. И в этот раз она была не сказкой, а былью.

Из поцелуя они вышли иными – два возвышенных индивидуума; а в отдалении раздавалось ликование толпы. Но они его не слышали, как не слышали и фарерцев, а слышали лишь чаек, поющих дроздом.

Она отерла у него с подбородка слюну и кровь, с улыбкой извинилась и подала ему платок.

— У тебя снова кровит. Вот, прижми. Ну он и горазд руки распускать…

— А кто он был? – спросил Гест.

Она не ответила, но повела его, не разбиравшего дороги, через палубу, к другому борту, а затем на берег по заблеванному причалу. Опьянение любовью слегка ослабло, и он снова ощутил, как в губе пульсирует кровь, левая сторона челюсти после удара пылает, и боль в кости отдается в зубах. Он плюнул кровью: внутри щека тоже кровоточила. Но это были пустяки – по сравнению со счастьем, атаковавшим его сердце.

Она помогала ему обходить следы пьяного веселья – где на цыпочках, а где перешагивая, сначала они шли вдоль штабелей бочек, а затем вошли в Хаугесунн – «Хавку-сунь», проулок у Норвежского дома, потом к востоку от «Северного полюса», где до сих пор пели в доме и у дома (и в каждом месте свою песню), мимо безымянного сарая, под северной стеной которого в утреннем свете ярко белели чьи-то ягодицы, вбивавшие свой пыл в незадачливую девушку, поваленную на полную бочку, – а позади выстроилась очередь из троих удопотрясателей, а на соседних бочках – еще больше зрителей – это публичное изнасилование или эдакая порнографическая интермедия посреди истории о любви, свальный грех? Они быстро отвернулись, и она сказала: «Боже, что они творят?» Она хотела было остановиться, но он сказал, что, мол, не допустит, чтоб они и ее тоже побили, и они повернули прочь от этой сцены, быстро описали дугу в противоположном направлении мимо поля брани, где двое лежали в траве, схватив друг друга за горло, и застыли в таком положении, напоминая самую нежную влюбленную пару; они быстро прошли позади «Мелового», где стояли лишенные женского общества галстуконосцы и мерились количеством бочек, а лица у них были как у философов-стоиков, и дальше на север, вдоль складов Бууса, где мальчишки помладше декламировали висы и пытались помочиться на кошку. Один из них крикнул вслед Гесту по-исландски: