Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 117 – Халлгримур Хельгасон

— Я Йоунсдоттир. Дочь Йоуна с Болот. Из Вопнафьорда. А мама с Фареров. Рагнхильд.

— С Фареров, говоришь? Так вот почему ты такая красивая!

— Хе-хе… А почему ты так считаешь?

— Так норвежцы с нашего корабля говорят: на Фарерах самые красивые женщины. И поэтому с ними никому танцевать нельзя. Оттого-то фарерцы и танцуют прямо всей толпой, и мужики женщин с собой в танец берут. А иначе из-за них все бы передрались. Тсс… Послушай. Слышишь: они поют?

Они прислушались. Сквозь крики у церкви доносилось пение фарерских моряков на причале по ту сторону Сёдалева барака.

— Неудивительно, что их народ такой малочисленный, если они все ночи напролет только танцами занимаются, – заметил Гест с легким смешком. Затем он замолк, предоставляя говорить фактам; а факты были таковы, что они вдвоем лежали в одной кровати, – но вот он снова произнес ее имя, просто и четко, как ребенок, который видит свою кашку и говорит: «Каша».

— Анна…

Больше ничего не требовалось. Прибавить к этому было нечего. Имя человека – одеяние души, и, так часто произнося его, снова и снова вздыхая: «Анна…» – он как бы раздевал ее, стирал с нее все метки человеческого социума, он хотел видеть ее, получить ее такой, какой она была в ином мире, пока не явилась в этом: нагой, чистой, истинно светлой душой. Он жаждал капли красоты, которую узрел в ямочке на ее щеке, это первоначальное откровение любви.

А может, причина, по которой он твердил ее имя, была проще? Может, таким образом он хотел вымарать тех ее десятерых любовников, десятерых норвежских пареньков? Откуда человек вообще знает, что он хочет и что творит?

Как бы то ни было, из этого проистек тот вопиюще сладостный факт, что через две минуты наш герой уже стоял над ней в одном исподнем и снимал с себя носки, а она лежала съежившись на покрывале, ничем не прикрытая, как есть нагая, субтильная и белая, спрятав зад и наполовину загораживая руками миниатюрные груди, а ее красота и очарование были так велики, так огромны, что он ощущал себя изможденным и побежденным перед этим чудом, перед шестьюдесятью килограммами живой нежности.

У него изо рта свисала на грудь кровавая «вожжа», и он стер ее с губы, при этом слегка ойкнув. Она подняла на него глаза, ласково улыбаясь про себя, а затем скользнула взглядом вниз по его телу, как только с него слетела исподняя рубаха, а затем шаловливо ухмыльнулась, когда из портков показался уд, твердый-твердый, высоко встающий, дрожащий по всей длине словно туго натянутая цепь, по которой ударили. Гест застеснялся и слишком быстро наклонился над постелью и над ней (а так ему хотелось бы и дальше стоять, и чтоб у него стояло, и чтоб ласкать эту красоту одними глазами). Она повернулась, и когда плоть коснулась плоти, то состоялась священная встреча, и они некоторое время любились среди разломанной мебели, под звуки с улицы: норвежские сердитые выкрики да фарерское пение, и Гест ощутил, что он уже не гость в этом фьорде, в этой жизни, в этом безотцовщинном теле, но самый важный господин на море и на суше, в душе и в промежности. Ее ляжки раздвинулись, она провела его путем жизни, а потом он направил своего сислюманна в ее церковь.

Гвюдвард по-прежнему сидел на скамье в самом заднем ряду и пытался не обращать внимания на шум и крики, хотя сам был готов вот-вот вскипеть. Норвеги расколошматили одно стекло в окне с восточной стороны, и сквозь дыру сейчас улюлюкали пьяные парни. Больман поднялся и встал, словно телохранитель, перед окнoм, чтоб оттуда не было видно сислюманна. Хавстейн хреппоправитель по-прежнему мельтешил перед фагюрэйрским начальником, чесал в затылке и твердил свое любимое словечко: «как стурарташно…». Сислюманн пристально посмотрел на него: не похоже, что этот коротышка перед ним вообще взволнован, напротив, хреппоправитель вел себя так, словно подобные события здесь происходят сплошь и рядом, и зарубежный сброд, как правило, берет в осаду его самого и его почтенного гостя.