Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 111 – Халлгримур Хельгасон

— Гест! – крикнул он и еле слышно прибавил, шумно двигая губами. – Анна!

Эти слова сопровождались указательным жестом. Анна была на танцах у селедочников. Гест попрощался с Маллой-мамой и голобородой фигурой второго плана, все еще стоявшей с другой стороны бочки, со словами: «До скорого!» Сердце становилось то полным, то пустым, то полным, то пустым. Он сорвался с места, а его бывшая мать смотрела ему вслед с ласковой улыбкой.

Солнце поднялось в небеса над помостами для бочек и сейчас светило на танцульки без теней. На площадке близ Норвежского дома околачивались мужики, изрыгавшие трубочный дым и хохот, а на причале гремела гармонь, а гармонист – норвежец в голубом жилете – сидел на поваленной бочке и пел: «Kom i Kostervals / lägg din runda arm om min hals»^[70]. Приблизившись, можно было видеть, как по палубе проворно топочут пары, а другие движутся медленнее: то ли они пьянее, то ли влюбленнее, а может, и то и другое. Было заметно, что в училище для моряков-сельделовов не преподают, как танцевать вальс и рил, и исландские йенточки учились танцам у тех, кто сам ничего не умел. Возлияния умножились до крайности, пьяное веселье достигло своего апогея. Вот кто-то свалился в море, вызвав крики, вопли и смех, а в тени под Хединовым причалом еще кто-то сидел на корточках, сверкая задом, и испражнялся в свое удовольствие. На все это взирали с высоты горных пиков августовские сугробы, которые пылали золотисто-алым, румяные от солнца, словно девичьи щеки в пляшущей толпе, и от этого плакали больше обычного, расчувствовавшись от красоты жизни. А вот и она… ой, нет, это не она!

Гест к этому уже привык: за истекшие дни он видел ее лицо у десяти промелькнувших в городке девушек, а после тридцатичасовой смены без сна оно даже показалось ему на голове кока Севрина, когда он заглянул в корабельную столовую. Он вздрогнул, когда она подала ему чашку жиденького кофейка. Анна была везде, ее улыбка – на каждой волне.

А сейчас он пришел на причал и увидел там семьсот Анн. Анны в юбках, Анны, жующие табак, Анны, курящие трубки, Анны в высоких сапогах, Анны, танцующие с Аннами. А настоящей Анны нигде было не видать.

Скафти протянул ему бутылку, и он сделал внушительный глоток из горлышка: поднял сосуд и стал высасывать из него солнечный свет. «Она только что здесь была!» Танец окружил их, и они вдруг оказались в веренице людей, Гест держал за плечи незнакомого моряка, вереница вилась по причалу: «Алле, хай и тра-ля-ля!» И тридцать смеющихся новых Анн привиделись ему в цепочке танцующих, спешащей навстречу, он пронесся мимо них, весело работая ногами. Посреди корабельного леса на Затоне задымилась пароходная труба – вертикальный белый столб из черного дымохода, – а морская гладь отразила корпуса и мачты. Утренняя тишь с чайками и двумя парами гаг. Но чаячьих криков он уже не слышал за траляляканьем – своим и чужим, но где же она? Маленькая темненькая сладенькая Анна!

Вереница танцующих втянулась по причалу на площадку, где еще больше удлинилась, ведь находились все новые и новые желающие потешить ноги, а потом она снова завернулась на конец причала, где распалась надвое. Одну половину танцующих, к которой относились и наши герои, занесло на борт сельделовного судна, пришвартованного к Норвежскому причалу, – красивого корабля с широкой палубой и рубкой, за которую завилась змея, образованная танцующими, и там разорвалась, и Гест вдруг оказался предводителем вереницы и радостно завернул за угол, где ему привиделась еще одна Анна… Она улыбнулась ему, потупившись и стыдливо прикусив губу, а позади нее стоял прекраснобородый юноша, ее щеки рдели поцелуйным румянцем, явственно выдавая их знакомство, и все же она сказала «Здравствуй!» нашему исландскому юноше, который тотчас остановился и отошел в сторонку, предоставив своему другу вести танцующих дальше, – и по его прощальному взгляду понял, что это и есть она – настоящая Анна, а не игра воображения, и она с ним поздоровалась, причем в самый разгар милований с другим!