Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 110 – Халлгримур Хельгасон

— И вырос такой большой, симпатичный!

— Ты…

— Я тебя пыталась разыскать, но тебя дома не было. Только старик Сигюрлаус да женщина с двумя детьми. Мне сказали, ты в Прибрежном живешь.

Так вот почему Лауси послал за ним Ольгейра, подумал Гест, а потом решил сказать что-нибудь, лишь бы не молчать.

— А ты когда?..

— Я две недели назад приехала, теперь же все дороги ведут сюда, в Сеглоу. Ведь здесь все так и бурлит. Но иди-ка сюда, глупышка, дай-ка, Маллёшка тебя обнимет! – Она улыбнулась ртом, глазами, носом и даже ушами, ее лицо повсюду открылось нараспашку, а потом она раскинула руки и со смехом произнесла: «Милый мой Гест!»

Он зарылся в ее волосы – полосы удач и неудач, ощутил аромат копченого мяса, запах дыма, а также тот старинный запах, который он только что обонял мысленно и который источался из дыр на пятках, она чуть не выдернула его из обуви, подняла над слизью и слякотью, пока он не пригрелся как на облаке, лежа у огня былого дня, согреваясь у самого горячего в мире сердца. Когда они выплыли из объятий, глаза обоих заливали слезы. Она смеялась, он похихикивал, она вытирала слезинки, он рассматривал ее, широко раскрыв глаза и немного – рот, словно ребенок, впервые увидевший солнце. Потом он захотел что-то сказать, но голос дрогнул, в горле как будто тоже возник плач. Изнутри него прорвалось наружу сиротство, разом заполонило все, словно стая оголодавших песцов, которые все эти годы таились по норам да ущельям, а сейчас вдруг разом завыли у него в глотке. И он снова сделал открытие: его единственной матерью была только эта женщина.

— А ты… ты где… откуда… где ты живешь?

— Вот здесь, в подвале.

— В Мадамином доме? Там же ужасно!

— Нет-нет, я там отлично устроилась. Мужики храпят мелодично, и всякого кобеляторства ни-ни.

Эти будничные фразы были словно хокку разной длины: души Геста и Маллы пытались нащупать дорогу среди всего этого вихря событий, обрушившихся на них из ведра истории.

— Нет, это все-таки ужасно. Ты… ты иди к нам жить.

Кстати ли такое? Еще один рот в лачужке? Но он подавил все сомнения – с ней, с Маллой, все наверняка будет проще! Малла-мама приехала! Она, разумеется, прочла его мысли и ответила:

— Нет-нет, Гест, родной, не стоит. Не беспокойся обо мне.

Они еще немного постояли молча, борясь каждый со своими «если» и «наверно», пока их взгляды не опустились на дождевую воду, наполнявшую бочку, на край которой женщина опиралась четырьмя пальцами с белыми костяшками, – и они увидели, что эта емкость символизирует их нынешнюю встречу: полна бочка слез. Наконец девушка в шали (голобородая фигура второго плана), с которой до того беседовала Маульфрид, спросила:

— А это кто?

— Это наш Гест, я ему когда-то матерью была! Мы с ним не виделись… сколько? Лет десять? Он мне был по грудки, а сейчас вон какой вырос большой и сильный! – ответила Маульфрид и потрепала его по щеке.

«Хорошо, что я в июне побрился», – подумал про себя Гест, а затем сказал:

— Знаешь, он ведь сейчас тоже здесь.

— Кто это – он?

— Купакапа.

— Ах, он? Да-да. Я его уже видела, – ответила женщина (Малла-удалла!) и посмотрела многозначительно.

Тут из-за угла дома показался Скафти, коротко поздоровался, запыхавшись, ему явно было недосуг подходить к ним. Он снял свитер, и его белая рубашка сияла в утренних лучах, потому что он стоял в проулке на солнечной стороне; его губа живописно распухла и стала пунцовой, словно восходящее солнце на употевшем лице.