Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 90 – Мо Янь

— И чего же вы стеснялись?

Левой рукой я обнял пухленькую дочь, а правой вытащил из кармана штанов пачку сигарет «Хунчжунхуа», то ли настоящих, то ли поддельных, и одноразовую пластиковую зажигалку и протянул ему. На пластиковом корпусе зажигалки были выбиты три белых иероглифа: «Черная бабочка».

Так назывался самый известный в городе ночной клуб, где я работал. Каждый вечер, когда зажигались огни, туда, словно бабочки, со всех сторон слетались девушки с флуоресцентной помадой на губах, одетые в черные мини-юбки. В полумраке танцзала их улыбки сияли, как четки Бейли^[46] во время полного солнечного затмения. Седьмой дядя своими грубыми пальцами с невероятной осторожностью вытащил из роскошной пачки сигарету и поднес к носу, вдыхая аромат. На лице его отобразилось то, что можно назвать экстазом.

Седьмой дядя был рябым, довольно сильно рябым – даже на кончике носа и веках остались следы оспин и бугры. Можно было понять, как плотно обсыпала его оспа, которой он переболел в детстве, и насколько плохо за ним ухаживали. Помню, когда я болел оспой, мать, боясь, что я расчешу ранки и на коже останутся шрамы, связывала мне руки холщовыми лентами. Вот чем отличается ребенок, у которого есть мать, от ребенка, у которого ее нет. Седьмой дядя был сыном младшего брата моего деда. Его родители умерли, когда он был совсем маленьким. Его с младшими братьями и сестрами вырастили и воспитали в семье моего деда и бабушки. В начале «культурной революции», когда Седьмой дядя еще не попал в немилость, чтобы порвать с моим дедом, который во время земельной реформы был определен к классу помещиков, он даже поднимался на трибуну с обвинениями в адрес моего деда и бабушки. Седьмой дядя рассказывал, что они с сестрой работали, как волы и лошади, в доме закоренелого помещика, недоедали и недосыпали, подвергались жестокой эксплуатации и жили в невыносимых условиях. Родственные чувства были лишь лицемерной оболочкой, а суть проблемы заключалась в классовом угнетении. Если бы Седьмой дядя ограничился разоблачениями, еще куда ни шло, но хуже всего было то, что в конце своего обличительного выступления он по очереди пнул дедушку и бабушку под зад. В тот момент дедушка и бабушка стояли, согнувшись под прямым углом, и пинок Седьмого дяди сзади повалил обоих стариков лицом в землю. Лоб у бабушки был довольно хрупким, и кровь сразу залила ей лицо. Лоб у дедушки оказался покрепче, но и на нем вздулась огромная шишка. Бабушка тут же громко расплакалась, а дедушка разразился бранью: «Седьмой, ах ты, Седьмой! Против совести говоришь, неблагодарный, чтоб тебе плохо кончить!..» После окончания «культурной революции» Седьмой дядя пришел к ним объясниться, сказал, что это была лишь игра, стратагема «страдание плоти»^[47], разыгранная для видимости, и умолял о прощении. Но дедушка и бабушка так до конца жизни и не простили его. Стоило бабушке его увидеть, как она начинала размахивать палкой и громко ругаться: «Рябой Седьмой, рябой Седьмой! Твою совесть собаки съели, небеса рано или поздно тебя накажут!..»

Седьмой дядя неумело зажег сигарету и за одну затяжку втянул половину. Затем из его ноздрей вырвались две струйки дыма. Когда он докурил, лицо его захлестнула волна полного удовлетворения. Его походка стала чуть нетвердой, он явно опьянел от табака. Он протянул большие грубые руки, чтобы взять у меня дочку, но та громко расплакалась и уткнулась головой мне в грудь.