Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 25 – Мо Янь

— Братцы бычки, – продолжал я, – если вы меня пощадите, я никогда этого не забуду. Когда-нибудь, когда у меня появится власть, я буду кормить вас троих самыми лучшими кормами. Обещаю, что вы никогда не будете работать в поле. Летом я буду обмахивать вас веером, зимой сошью теплые попоны. Я сделаю вас самыми счастливыми быками на свете, самыми-самыми счастливыми…

Разливаясь сладкоголосым соловьем, я увидел, как по мордам обоих лусийцев покатились слезы.

— Нам не нужно, чтобы ты обмахивал нас веером, – перебил Двуспинок, – да ты и не сможешь этого сделать. Нам не нужны твои теплые попоны, да ты и не сошьешь их. Ты и себе-то не можешь найти того, кто бы тебе попону сшил. Слишком сладко ты поешь, и теперь я вижу твое лицемерие. Ты просто пытаешься выкрутиться красивыми словами, а потом пустишься наутек, как заяц, только тебя и видели.

— Братец бык, у нас в деревне слово держат, небо свидетель, как честен я пред тобой! – воскликнул я.

— Прекращай, это же из оперы слова, мы это ваше с детства слышали, – ответил Двуспинок. – Дальше идет: «Дракона словлю, чтобы в море с тобой нырнуть, тигра добуду, чтоб в горы с тобой уйти», да?

— Да-да-да, – поспешно подтвердил я.

Двуспинок обернулся к обоим лусийцам:

— Братцы, пока еще не рассвело, давайте прикончим этого ублюдка!

Они навострили свои железные рога и ринулись на меня, целясь в живот.

Я дико завопил и открыл глаза. Увидел, как из-за дамбы поднимается алое солнце. Алое солнце поднялось из-за дамбы, ослепив меня золотистыми бликами. Я протер глаза и при виде открывшегося зрелища невольно ахнул:

— Матушки-светы!

Матушки-светы, все три быка лежали на земле. Хотя веревки не порвались, их шеи вытянулись вдоль ствола, зубы оскалились, рты перекосились, глаза закатились. Они были похожи на трех призраков-удавленников. Я присмотрелся внимательнее – их тела действительно распластались по земле.

Не обращая внимания на то, что тело окоченело и затекло от ночной росы, я подскочил на ноги, прыгнул к ним и принялся дергать за поводья. Они были натянуты прямехонько и крепко – как их сдвинешь? Раз поводья не давались, я начал пинать быков по крупу, но они никак не ответили. У меня поседело сердце. «Ну все, дело дрянь, – подумал я. – Сдохли все трое».

Наверняка, пока я спал, они сговорились и дружно покончили с собой. В этой жизни им не суждено было ни свадьбы, ни жены, вот они дружно и повесились.

Тут я вспомнил про дедушку Ду. Пока я спал, этот старый подлец втихаря сбежал! Он хотел свалить на меня вину за мертвых быков. Я тут же преисполнился ненавистью к дедушке Ду, забыв о любви к Ду Ухуа.

— Трумэн! Трумэн!

Я понимал, что Трумэн не услышит моих воплей, но все равно орал во всю глотку:

— Трумэн, я тебе этого не прощу!

Окажись сейчас Трумэн передо мной, я бы бросился на него, как волк, и загрыз насмерть. На самом деле эти три быка погибли по его вине. Бросься я на него, загрызи я его, я бы просто отомстил за быков. Я помчался к дому Трумэна. Добежав до огорода, я увидел, что Трумэн, сгорбившись, как мартышка, срезает душистый лук. Свежесрезанные грядки свежесрезанного лука казались свежими, как свежеобритая голова. Его дочь Ду Ухуа тоже хлопотала в огороде. Трумэн связывал лук в аккуратные пучки, а Ду Ухуа один за одним опускала связанные им пучки в ведро с водой, чтобы они напитались. Напитанный водой лук выглядел красивее и весил больше, смекалистые же люди в этой семье народились. Лук, который Ду Ухуа вынимала из ведра, был просто загляденье – капельки воды, словно жемчужины, нитью скатывались со стрелок и падали обратно в ведро со звуком, похожим на журчание мочи. И сама Ду Ухуа, окунавшая лук в ведро, была прекрасна. Даром что в тот момент я до зубовного скрежета ненавидел ее отца, я не мог не признать ее красоты. Мой опыт говорил, что любая женщина становится красивее, стоит ей приблизиться к воде. Красивые женщины от воды хорошеют еще больше, а некрасивые – хорошеют хотя бы немного. Например, когда женщины купаются в реке, например, когда моют голову у колодца, например, когда замачивают лук у ведра.