Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 24 – Мо Янь

В школе у меня от одного упоминания арифметики раскалывалась голова. С числами до десяти я еще кое-как справлялся, считая на пальцах и почти всегда верно, а дальше путался. А тут дедушка Ду как с наскоку сразу выкатил десятки тысяч, и как бы я посчитал такое? И потом, если бы я мог такие числа щелкать, разве я бы тут среди ночи выгуливал быков?

— Дедушка Ду, вы опять туда же! – сказал я. – Я не умею считать, а если бы умел, то не стал бы, с какой стати мне мозги напрягать?

— Ну и молодежь нонче пошла, – вздохнул дедушка Ду. – Ни капельки не уступят.

— Старики нонче тоже не лыком шиты! – ответил я.

— Ну ты знатное отродье, достойный соперник попался, – сказал дедушка Ду. – Ну что ж, не будем спать, будем тут томиться.

Дедушка Ду плюхнулся на землю и затянулся своей трубкой, причмокивая губами.

Я прислонился спиной к софоре и, запрокинув голову, стал считать звезды на небе.

В полудреме я слышал, как три бычка беспрерывно ругали меня. Их широкие рты раскрывались и закрывались, брызгая мне в лицо холодной липкой слюной. Старший и младший лусийцы обругали меня несколько раз и замолчали, но Двуспинок не унимался и кипел от ярости.

— Эх ты, мелкий ублюдок, – говорил он, – мы с тобой ни враги, ни соперники, зачем же ты сказал, будто я покрыл все тринадцать коров? Из-за тебя товарищ Лао Дун так жестоко оттяпал мне яйца! А ты не только дал ему их оттяпать, еще и сожрал их!

Старший и младший лусийцы поддакивали:

— И наши тоже съел.

— Представить, представить не мог, – продолжал Двуспинок, – что ты, мелкий ублюдок, окажешься таким бесчеловечным.

Я пытался кричать, что на меня возводят напраслину, но горло мне заткнул комок бычьей шерсти, и я не мог издать ни звука, как ни старался.

— Братья, вот такая наша доля: мы живы, но без яиц, и такая жизнь не лучше смерти, – сказал Двуспинок обоим лусийцам. – Раньше мы боялись этого ублюдка, а теперь чего нам бояться?

— Действительно, бояться нечего, – ответили оба лусийца.

— Раз нечего бояться, – сказал Двуспинок, – давайте забодаем этого ублюдка насмерть. Не можем же мы просто так позволить ему жрать наши яйца!

— Братцы, а вы чувствовали? – спросил старший лусиец. – Когда он ел наши яйца, у меня было ощущение, будто их режут ножом. Удивительно – я же видел, как их отрезали, почему же я все еще чувствовал, как они болят?

— Нам тоже было больно, – подтвердили Двуспинок и младший лусиец.

— Они нас не пожалели, – сказал Двуспинок, – и нам тоже незачем играть в благородство. Давайте сперва выпустим кишки этому ублюдку, а потом разберемся с рябым и остальными.

Я изо всех сил прижался к стволу дерева, глаза наполнились слезами. Я кричал во все горло, но выходил лишь тихий комариный писк:

— Братцы бычки, не виноватый я… Я ничего не мог поделать… Бригадир приказал, я не мог ослушаться… Двуспинок, Двуспинок, разве ты забыл? Прошлой зимой я расчесал тебя старой деревянной расческой моей бабушки, собрал с тебя вшей – если не цзинь, то точно половину! Старший лусийчик, младший лусийчик, я ведь и вас тоже вычесывал, вшей с вас снимал. Если бы не я, они бы вас давно заели… Вы тогда так меня благодарили, Двуспинок, ты даже руки мне лизал… Как можно платить такой неблагодарностью…

Мой голосок был совсем тонкий, но они услышали. Я заметил, как их налитые кровью глаза на мгновение потеплели. Пользуясь моментом, я задействовал все свое красноречие, старательно подбирая самые трогательные слова о былой дружбе. Я видел, как они переглянулись. Казалось, они склонялись к тому, чтобы отпустить меня.