Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 22 – Мо Янь

Наступила глубокая ночь, в деревне погасли последние огни. В отсутствие луны по небу рассыпалось множество звезд. По переливающемуся Млечному Пути скользнула падающая звезда. Через дамбу до наших ушей долетал переливчатый, словно стеклянный, перезвон речных волн. Цветы софоры, сбившиеся в пышные гроздья, были словно живые. Теплый южный ветерок ласкал мое лицо.

Апрельская ночь была прекрасна, но, вспомнив пышущую здоровьем Ду Ухуа, я почувствовал, как она становится прямо-таки досадной.

Дыхание старшего и младшего лусийцев было ровным, а вот Двуспинок дышал тяжело. В животах быков урчало. Как и у меня в животе. Проведя много времени с коровами, я тоже научился отрыгивать жвачку. Съеденные бычьи яйца поднялись обратно. В идеале следовало бы медленно их разжевать, распробовать как следует, но я боялся, что дедушка Ду, который был хитрее обезьяны, учует запах, и потому силой загнал их обратно. В душе я ликовал, ощущение было такое, будто у меня припрятана миска мяса, когда все вокруг голодают. Но сейчас жевать жвачку было нельзя.

Я придвинулся к дедушке Ду.

— Дедушка, дайте затянуться.

— Мал еще курить!

— Только что звали меня батюшкой, а теперь вдруг мал?

— Тогда было тогда, а сейчас – это сейчас. Человек должен говорить то, что уместно в данный момент! – Он стукнул трубкой о подошву и с обидой добавил: – Лет двадцать назад, будь передо мной не то что вонючие бычьи яйца, а хоть целое блюдо жирной свинины, я бы и то не позарился!

— Дедушка Ду, да вы опять хвастаете! – сказал я.

— Была бы охота хвастаться перед таким сопляком, как ты! – фыркнул дедушка Ду. – Слушай сюда: в те времена в каждый базарный день в Масане мой батя как минимум пять цзиней мяса покупал, и это по старому весу – пять, а по-нынешнему – все семь с лишним! А если не мясо, так рыбу: черного амура, макрель, горбыля, рыбу-лягушку, каракатицу… Тогда рыбный рынок в Масане на три ли тянулся! Когда софора цветет, как раз сезон волосохвоста в разгаре, лежит по обочинам и сверкает так, что глазам больно! Большие белые креветки попарно на бамбуковых шпажках: пара – полцзиня, две пары – целый цзинь, и за пару всего два медяка. Тогда можно было есть что душе угодно, были бы деньги. А сейчас? Нигде уже не сыщешь ни таких креветок, ни волосохвоста, хоть сколько у тебя денег. Эх, куда все добро подевалось? Кто его все пожрал? Зять мой старший говорит, что все на экспорт пошло. Ну разве китайцы не дураки? Добро свое за бугор отправляют, нет бы самим съесть! Деньги, говорят, выручают. А где эти деньги теперь? Просто народ дурачат! Да только нашего брата не так-то легко провести. Вроде молчим, а в душе все как в чистом зеркале. Вот взять нашу коммуну – больше сорока бригад, сотни звеньев, семь-восемь десятков тысяч ртов! А на весь базар одну свинью режут! Да и той даже на все начальство не хватает. А вот раньше на мясном рынке в Масане одних свиных туш на прилавках тридцать с лишним, не говоря уж о тех, кто быков, ослов да собак забивал, только скажи, чего душа пожелает. Быки тогда были здоровенные, мясистые, бататом да жмыхом откормленные – так аж лоснились, ходили вразвалочку, как живые горы мяса. С одного быка больше тысячи цзиней выходило. А сало было в три пальца толщиной! Куски ровнехонькие, как тофу, в котел бросил – раз-два, и сварилось. Возьмешь пять медяков, купишь цзинь горячей говядины, прихватишь четыре ляна гаоляновой водки, сядешь на скамейку, потягиваешь, закусываешь, по сторонам любуешься. Ну, ты представляешь, каково это?..