Книга Его дочь, страница 89 – Кьяра Маркелли

— Помнишь? Ты еще сказала папе, что я притворяюсь.

Конечно, помню: она упала с качелей и рыдала, пока Арно не купил ей куклу. Но она‑то как может все это помнить?

— Я была маленькой девочкой. Черт! А ты, ты меня не пожалела, даже тогда. Ты всегда была этакая учительница, с указкой в руке: делай так, не делай так, держи спину ровно, ешь аккуратно!

Шея у нее посинела, вены вздулись от напряжения. Влажные глаза с трудом фокусируют взгляд. Вспомнит ли она завтра о том, что говорит сейчас?

— Ты была сущим адом, Эмма. Я делала все, что могла.

По щекам Эммы текут слезы, она молчит и тяжело дышит с открытым ртом, уперев взгляд в мраморную столешницу. Лицо у нее потемнело, волосы растрепаны.

— Я провожу тебя вниз, – говорю я ей.

Она отрицательно качает головой.

Я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к Эмме, но не касаюсь ее, а встаю и иду в свою комнату. Дверь остается открытой, я прислушиваюсь к звукам: в ночной тишине слышно лишь пение сверчков.

Раннее утро, поля окутаны туманом. Я выхожу на балкон: в это время, как всегда, прохладно. Синева и зелень полей размыты в тумане, пахнет сырой древесиной, дровами в камине: первые запахи зимы. Проезжает мотоцикл, за ним – человек на велосипеде. Он насвистывает, хотя дорога идет на подъем. Меня он не замечает.

Возвращаюсь в дом, закрываю дверь.

Останавливаюсь у лестницы и прислушиваюсь: внизу тихо. Должно быть, Эмма спит, еще нет девяти.

В ванной отстраненно разглядываю свое отражение в зеркале. Интересно, какой меня видят другие? Какой меня видел, к примеру, Арно? Каштановые волосы до плеч, карие глаза в обрамлении жидких ресниц, полукружья бровей, кривой (сломан в детстве) нос, шрам на лбу, тонкие губы – мои благородные губы, как их называл Арно, – неправильный прикус, из‑за которого я присвистываю на букве «с», морщины в уголках рта, и вертикальная морщина меж бровей, появившаяся еще лет в двадцать. Бледное лицо, кое‑где прыщи на коже.

Я умываюсь, иду на кухню, убираю со стола. Ставлю пустые бутылки у дверей, чтобы выбросить их позже, загружаю посудомойку, варю кофе.

Эмма спит. Или спала: слышу, что снизу доносятся приглушенные звуки. Я прислушиваюсь: скрип дверей, смыв воды в унитазе. Скоро она придет наверх, а я так и не сходила в пекарню. Спрошу ее, не хочет ли она прогуляться со мной.

А еще спрошу ее, не захочет ли она остаться на несколько дней. Отдохнуть, побродить по полям. Предложу ей посмотреть городки неподалеку.

Может, она захочет, чтобы мы поехали вместе на машине.

Поджидая Эмму, ставлю чайник, достаю ее чашку.

Обернувшись, вижу, что она стоит в дверях. Молча, как много лет назад, когда она вот так же стояла, прислонившись к дверному косяку, и смотрела на меня. На ней одна футболка, руки покрыты гусиной кожей. Эмма смотрит на меня. В ее глазах, запавших от усталости и бессонницы, я замечаю нечто, чего никогда раньше не видела.

И я думаю, что, может быть, теперь…

Теперь, когда мы здесь, когда мы больше не боимся говорить правду; теперь, когда Арно больше нет: нет его тела, его внимания, за которое мы боролись годами.

Может быть, теперь…

Я хотела бы поблагодарить:

Монику Малатесту за ее поддержку и веру в меня;

Анджело Ачерби, Андреа Чекки, Матиаса Энара и Тициану Ринальди за то, что они согласились прочитать и перечитать рукопись этого романа, а также за их советы и ободрение;

Лауру Черутти за ее энтузиазм, остроту и самоотдачу при работе над текстом;

Раффаэллу Лопс за то, что она подбрасывала дрова в огонь.