Книга Его дочь, страница 32 – Кьяра Маркелли

Мне вдруг стало любопытно, как отреагирует Эмма, если я приду встретить ее после школы: «Хочешь мороженого?» Я собралась, доехала на метро до Кэрролл-стрит и пошла вперед. Увидев себя в витрине магазина, я остановилась: «Что ты делаешь?» Резко развернулась, перешла улицу и быстро зашагала к метро. Вернулась домой, купив гель для душа и пакет молока.

Звоню Эвелин, предлагаю встретится, выпить аперитив.

Договариваемся пойти в недавно открывшийся ресторан в Трибеке. Садимся за барную стойку и заказываем бутылку. Эвелин расспрашивает об Эмме и Арно, я рассказываю ей о последних событиях, избегая истории о том, как Эмма чуть не попала под машину.

— Она в самом деле положила тебе на лицо ветчину? – спрашивает Эвелин с недоверием. – От нее всего можно ожидать, но здесь Аттила превзошла себя!

— Тебе смешно, а я ее чуть не побила.

Говорю это, и вспоминаю взгляд Арно, страх в его глазах.

Мне совершенно не хочется есть, а только пить: ни о чем не думать, смеяться, гулять допоздна.

Вскоре к нам присоединяется Коррадо.

— Мы познакомились у общих друзей, – предварила его приход Эвелин. – Он итальянец, тоже переводчик. Я подумала, тебе будет интересно. Он в Нью-Йорке недавно.

Сначала я немного расстроилась: мне хотелось провести этот вечер с Эвелин, но потом подумала: плевать, повеселимся в компании.

Коррадо произвел на меня странное впечатление: растрепанный, помятый. Он выглядит так, будто его прокрутили в стиральной машине. Удивительно, но он говорит по‑английски без акцента.

Пересаживаемся за столик, Эвелин объясняет, что Коррадо пробудет в Нью-Йорке шесть месяцев.

— Читаю курс в Колумбийском университете, – уточняет Коррадо.

— Перевод?

— Спецкурс по творчеству Итало Кальвино.

Перекрикивая гул голосов в ресторане, внезапно наполнившемся людьми, Коррадо рассказывает, что старается проводить полгода здесь, а полгода дома, в Париже.

— Ты ведь тоже занимаешься переводами? Эвелин мне рассказала.

— В том числе. В основном технические. Когда есть возможность, перевожу рассказы для журналов, но платят слишком мало.

Мы берем еще одну бутылку вина, болтаем. Коррадо сидит рядом со мной, я смотрю на него всякий раз, когда он наклоняется к Эвелин: у него темные с проседью волосы, глаза за стеклами очков, мне кажется, зеленого цвета. Он очень высокий: разговаривая с нами, постоянно наклоняется. На нем джинсы, пиджак и рубашка без галстука. Пришел с рабочей сумкой: «Я прямо с работы». Пальцы испачканы синими чернилами. Он поворачивается ко мне и переходит на итальянский: его генуэзский акцент – ностальгия по летним каникулам, морю, пляжу.

Коррадо рассказывает, что живет в квартире, которую ему оставил его американский дядя, и она находится в одном из моих любимых районов Нью-Йорка.

— О, пресловутый американский дядюшка!

— Он самый. К тому же богатый: подростком все каникулы я проводил у него во Флориде.

— Генуя лучше.

— Точнее, Сампьердарена. Менее поэтично. Но да, согласен: Генуя лучше. Плюс в том, что я не отсвечивал дома и учил английский.

— У тебя есть дети?

Коррадо удивлен, но мы все уже прилично набрались, поэтому он отвечает не задумываясь:

— Нет. А у тебя?

— Нет.

— Ты замужем?

— И даже не замужем.

Эвелин собирается что‑то добавить, но, видя, что я не развиваю тему, замолкает и опускает глаза в телефон. На следующий день она мне скажет: звонил Коррадо, я ему понравилась, он хотел бы со мной встретиться.