Книга Рядом с солью, страница 76 – Кэтрин Ваз

— Ты хоть немного осознаешь, какие насмешки я вынес из-за тебя и что меня теперь ждет? Мир довольно скоро разобьет твои романтические представления. Я отказываюсь бороться за тебя с другим мужчиной. Я не буду.

— Эдвард, мне нравится работать с тобой, ты мне дорог, я люблю тебя.

— Ты не думала поискать другую работу?

Она собрала все силы, чтобы не заплакать.

— Ты же говорил: что бы ни случилось, ты будешь беречь наш бизнес, будешь поступать справедливо.

— Я имел в виду, что, если ты уйдешь, я останусь тем же честным человеком, которым всегда был, но продолжать жить на моей земле – это тыкать меня носом в то, что ты с кем-то другим. Я подозревал, что это произойдет, но ты считаешь, что у меня нет интуиции или чувств.

— Я так не считаю. – Только она и правда так считала, чуть-чуть.

— Ты усложнила нам жизнь, Мэри. Я беспокоился, что слишком стар для тебя, но оказалось, что я недостаточно лихой. Или что-то в этом роде. Живи в коттедже. Пока. Но оставь меня в покое.

* * *

Окуляры – это талисманы, зеркала, которые люди надевают на глаза. Тогда все становится ясным и блестящим, как будто покрытым глицерином.

Они были в кабинете доктора Бенедикта Гладуэлла в Спрингфилде, и Джон заплатил ему семь долларов. Она будет носить на лице долгие часы его работы учителем. Она изо всех сил пыталась прочесть мелкие буквы на настенной таблице.

— «А», – робко сказала она, прищурившись: неправильно, совсем неправильно. – А это «Т»? – Она чувствовала, как Джон мысленно громко произносит правильные ответы, чтобы помочь ей. Доктор выдохнул аромат гвоздичного масла – она молилась, чтобы оно не было призвано замаскировать опьянение: и вставил два стеклянных кружка в пазы двух больших дисков, прикрепленных к подвижным металлическим дужкам.

Черные буквы стали такими же четкими, как перекрестные стежки! Она объявила:

— Это «X» и «Y, K, E».

Джон отреагировал так, словно она разгадала тайну Галактики, но доктор Гладуэлл, казалось, был в меньшем восторге – она почти рассмеялась над его мрачностью, когда он откинул металлическую маску и наклонился к ней с инструментом, направляющим точку света так близко к ее глазу, что желе в прожилках, подушка для ее зрительных нервов и радужки, расцвело по всей комнате, как обои с рисунком из расходящихся линий. Пока доктор осматривал другой глаз, проецируя в нем такую же черноту и бело-желтоватый свет, Джон встал и оказался среди раскинутых ветвей ее глазного дна, этих расходящихся в разные стороны дорог. Возможно, любые дороги, по которым он пойдет, останутся на дне ее глаз.

Доктор собрал для нее очки, используя почти невидимые винтики в оправе из золотой проволоки.

И вот перед ней Джон, выгравированный с кристаллической четкостью, такой мускулистый и осязаемый, и ее сердце настолько полно, что оно разрослось и разорвало ее кожу, так что красный поток понес их вперед. Темные глаза Джона пели: «Только Ты» – такая благодать, ее артерии вибрировали в ПЕСНЕ, но эта песня была слишком быстрой, чтобы она могла уловить ее. Они вышли на свежий и отполированный воздух, и их плоть, казалось, напевала гимн: «Проснись, моя душа, проснись, каждый нерв» или читала псалом: «Твои глаза – голуби. Наше ложе – зелень». Город – ковер из блестящих нитей, я никогда не видела такого сияния! Придет ночь, зажгутся уличные фонари компании «Топливо, свет и кокс».