Книга Рядом с солью, страница 23 – Кэтрин Ваз

Когда мать упомянула о высоких зданиях, Господь напомнил ему, что короли и знать всегда строили памятники, посвященные Богу, а их имена оставались на мемориальных досках, поэтому Джон заявил: «Я помогу тебе построить церковь в этой стране, мама». Такая цель не позволит всей этой грандиозности поглотить их.

— Да. Грех не быть благодарным.

Крики чаек над головой были переведены так: «Слушайте! Слушайте приветственную музыку этой земли».

Он мог слышать, как жители далекого Иллинойса суетятся: «Наш христианский долг – не просто пустые слова». Котлы с выправленными вмятинами и ткань, над которой будто поднимается легкий туман – одежда для погоды Среднего Запада, – летят в кучу вещей, собираемых для них. Женщины Джексонвилла и Спрингфилда в суматохе готовятся к приему вновь прибывших, собирают лампы на китовом жире, и их дым, пары морских мертвецов, напоминает жителям прерий о легендах про Левиафана. Баночки с плавающими в сиропе тыквенными чипсами, и маринованные белые и зеленые огурцы, и заливное из языка – вот какие неслыханные продукты достаются из шкафов для португальских протестантов вместе с теплыми шляпами: американцы носят на головах предметы, похожие на кошку! – и трубы из меха, называемые муфтами, которые пожирают руки женщин. Как из мечты рождается изобретение, и как оно переходит в руки других? Духи китов будут неустанно подниматься из ламп, как джинн из сказки о желаниях, которую Никка однажды читала ему, пламя будет гореть ярко, потому что американцы этого требуют, им теперь нужно больше света, чем дает Бог днем. Женщины, на лицах которых рдеет жар печей, спешат встречать беглецов. Здесь восхваление Бога – это действие. Здесь восхваление Бога подразумевает поиск всему применения. Взять хоть вот эту свечу из ситника: стебель, пропитанный жиром и сгорающий за минуту, вместо настоящей свечи – свет для бедняков.

Но сначала: сумерки окутывают Нью-Йорк, крапивники и сойки радуются, присоединяясь к чайкам, крича так, что Джон крепко обнимает свою мать, как будто это излечит все, что ее мучит, и птичья песня звучит так:

«Сумерки – это разлившиеся краски, украшенные драгоценностями, и вот ты здесь, и здесь ты рожден».

* * *

Еще одним началом стал странный поезд, на котором они медленно ехали по деревянным рельсам и шпалам, укрепленным железными полосами. Вагоны были открытыми и плоскими, а воздух был настолько ледяным, что слова выходили наружу белыми. Холод – белый. Звуки имеют цвета. Преподобный Дэниел Латроп, их сопровождающий, сказал, мол, он не ждет, что они догадаются: для ноября в Иллинойсе сейчас необычайно тепло. Джон знал по Нью-Йорку – дыхание может становиться белым, но он никогда не видел, чтобы оно собиралось в такие густые облака. Двенадцать вагонов поезда заполнили почти триста пятьдесят человек. Беглецы были укутаны одеялами. Не означает ли такое обильное выдыхание белого, что их души покидают тела? Доказывает ли это, что они либо очень живы, либо почти мертвы? Вокруг не было ничего, ничего, кроме поезда: он никогда раньше не видел ничего подобного. Выдохи поднимались и растворялись, образуя огромную холодную завесу цвета марли, и поезд все время разрывал ее.

Они сели на пароход из Нью-Йорка и плыли на разных баржах, потом пересели на озерный пароход в Чикаго, а затем двинулись на других баржах по реке Иллинойс в Нейплс, чтобы поехать дальше по Вабашской железной дороге. Джон прошептал Руи, что им было бы быстрее добраться до Джексонвилля пешком. На костылях.