Книга Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью, страница 124 – Елена Ковальская, Михаил Угаров, Иван Угаров

А дальше – самое интересное. Художественное решение оказывается свободным от служебной функции. То есть сценографу больше не нужно раскидывать осенние листья по сцене, рисовать задник, художественное решение становится полем, свободным для выражения смыслов. Соответственно, нужно принятие этой ситуации режиссером. Не буду показывать пальцем, мне ничего не удалось сделать с этим замечательным и любимым режиссером, он не дал мне ни одного смысла принести в спектакль в моем художественном решении. (смех в аудитории) Хотя спектакль чудесный…

Угаров: Реди-мейд в театре, давай об этом поговорим.

Перетрухина: Реально существующие вещи. Марсель Дюшан внес в художественное пространство существующий в реальной жизни предмет – колеса, вешалки, писсуары и так далее, и сто лет назад это вызывало шок. Теперь – нет.

Допустим, вы взяли в спектакль ведро. Не изготовили в театральной мастерской, взяли его из жизни – вот вам реди-мейд.

У меня есть стратегия не использовать сделанных вещей. Если только в виде исключения.

Почему реальные предметы предпочтительнее на сцене? Потому что они тактильны, а это то, что нужно осмыслять сегодня. Мы говорим о том, что цивилизация раскатала людей, и наиболее сейчас восприимчивый канал, который наименее попал в загрузку рекламой, это тактильные ощущения. Это сейчас самый сильный способ воздействия на человека. В кино его сложно задействовать, а в театре – можно. Поэтому это то искусство, которым сейчас интересно заниматься. Там больше возможностей.

Угаров: Сейчас очень важную вещь говорит Ксения.

Перетрухина: Поэтому с некоторых пор в театрах, где есть большие залы, зрителей часто сажают на сцене: есть потребность сблизить зрителя с происходящим. И тут мы сразу упираемся в реди-мейд, потому что смотреть вблизи на сделанную декорацию… Что мы видим? Зафактуренный стул, зафактуренный стул… А вот реально старая вещь – это потрясающая вещь. Знаете, чем она потрясающая? Двумя вещами.

Во-первых, тем, что мы считываем ее историю – то есть мы видим, что он измят, потерт, пожил.

Второе – этот предмет реальный никогда не укладывается в поставленную вами задачу, и это создает амбивалентность восприятия. Это создает объем, ту самую случайность, и это важный момент. Мы создаем зазор в восприятии, внося реальный предмет на сцену.

Угаров: Я это называю системой постановки в тупик. Поставил человека в тупик – и можно говорить какие-то новые вещи.

Перетрухина: Хотела бы поговорить еще о двух вещах… Вот такой у меня есть термин, как «минимизация визуальной составляющей». Когда Миша говорит, что он минималист, это скорее соотносится не с минимализмом как направлением в искусстве, а с тем, что я имею в виду.

Чем порождена потребность в такой минимизации?

Во-первых, ту визуальную информацию, которую мне предлагают в театре, я как зритель очень быстро считываю. Тем временем она у меня все время висит перед глазами. Зачем? Мы по крошечному фрагменту можем считать образ. Тогда интересно, докуда мы можем убавлять визуальную информацию, пока образ все еще будет обладать читаемостью?

Второе. В культуре происходит глобальный процесс: смена парадигмы культуры с интеллектуальной на чувственную. И мы находимся в самом жернове процесса. У меня недописана диссертация (мой позор) на эту тему. Интеллектуальная культура закончилась постмодернизмом, который еще очень жив, но актуальность этого явления сильно под сомнением, ничего в нем нет интересного, он уже состоялся.