Книга Волчий клан – 4, страница 15 – Валерий Муллагалеев

Гребень оставлял тот самый узор, что мы видели на шеренгах големов в зале — то ли чешуя, то ли кольчуга. Мелкие частые ячейки, наползающие друг на друга, покрыли грудь, плечи, спину, бедра.

— Древние знали толк в эстетике, — сказал Терехов.

— А вот тут ты не прав, — сказал Рюмин, выдохнув струйку дыма. — Это не украшение, а доспех. Точнее, укрепляющий контур. Каждая ячейка — замкнутый знак, они смыкаются в сеть, и она удерживает форму. Любой точечный удар распространяется на всю площадь тела. Ну и в целом усиливает.

Я хмыкнул. Вот почему голем-смотритель не впечатлился моим выстрелом из обреза.

* * *

Гигант закончил операцию ближе к вечеру.

— Готово, мастер, — сказал он, поднял руки от конвейера и замер.

Третьяк лежал обновленный, блестящий, словно покрытый глазурью. Запястье левой руки заканчивалось белым кристаллом величиной с гусиное яйцо.

Но он не шевелился, в глазницах не было сиреневого ответа.

— Кажись, придется поставить его в общий ряд, — сказал Рюмин. — Вскрытие показало, что больной умер от вскрытия.

— Третьяк, просыпайся, — позвал я.

Ничего не произошло.

— Он жив? — спросил, подняв голову к гиганту.

— Соединение прошло успешно, — бесстрастно сказал он.

— Воды ему дать, масла?

— Не требуется, — ответил тот.

— Ну что ж, — сказал Рюмин, доставая из-за пазухи бутылку. — Помянем и двинемся в путь… э-эй!

Я забрал у него бутылку и перевернул дном вверх над ртом Третьяка. Алкоголь с журчанием потёк в глиняное жерло.

Третьяк дернулся и резко сел, согнувшись в поясе.

— Это не вода, — с отвращением сказал он.

Я облегченно рассмеялся. Рюмин с ворчанием вырвал у меня из руки наполовину опустевшую бутылку.

Третьяк встал с конвейера, повернулся, увидел свое отражение в бронзовом листе, установленном невдалеке, и замер.

Перед нами стоял совсем другой голем. Ровный, с рельефом мышц, коричнево-красный, покрытый чешуйчатым узором, который тускло переливался в свете фонаря. От прежнего комковатого работяги не осталось ничего, разве что в лице из текучей глины угадывались знакомые черты.

— Ну как? — спросил я.

— Теперь я сильный, как старшие, — сказал Третьяк. — Но не тупой. И красивый.

Рюмин хохотнул.

— Всем бы такую самооценку, — сказал я.

А потом гигант попросил.

Мы уже собирались двигаться дальше, когда я услышал голос:

— Мастер…

— Да?

— Смена не придет.

Он повторил это по-прежнему с отсутствием всякого выражения, но я почему-то остановился и поставил рюкзак на пол.

— Не придет, — подтвердил я.

— Мастера ушли вниз. Мастера не вернулись. Город пуст. Заготовок больше не будет.

— Похоже на то.

Гигант помолчал.

— Прошу разрешения, — сказал он. — Прах к праху. Глина к глине.

Я не сразу понял, что он имеет в виду, а когда понял, то по спине прошел холодок.

Он стоял тут без малого тысячу лет, глядя в темноту и проговаривая одно и то же. Потом пришли какие-то люди, назвали имя рода и девиз, и он впервые за многие годы получил приказ и выполнил работу. Он всё понимал.

— Ты хочешь… развоплощения? — спросил я.

— Работа закончена, — просто ответил гигант.

Терехов открыл рот, чтобы возразить — для него это был живой реликт, великая историческая ценность, — но я поднял руку, и он промолчал.

— Разрешаю, — сказал я. — Благодарю за работу.

Красный свет в его глазницах угасал медленно, целую минуту. Не знаю, как, но я почувствовал, когда его тело опустело, стало обыкновенной глиной. Он остался нависать над конвейером огромной статуей, памятником Героического века.