Книга Фиктивная семья для Айсберга, страница 28 – Лина Каро

— Но я не могу просто сделать вид, что ничего не случилось!

— А я и не предлагаю делать вид. Я говорю, что вопрос закрыт, Ксения. Никто от вас никаких денег не требует.

Она смотрит на меня так недоверчиво.

— Марк Германович…

— Вопрос закрыт, — повторяю я уже мягче. — Лучше скажите, Даринка точно не поранилась?

Ксения на мгновение теряется.

— Нет. Я осмотрела ее сразу. Ни царапины.

Я незаметно выдыхаю.

— Вот и хорошо.

Мелкая, услышав свое имя, настораживается еще сильнее. Я перевожу взгляд на нее, и она мгновенно прячет лицо за стаканом с компотом.

Внутри что-то нехорошо дергается.

— Я не умею обращаться с детьми, — выдавливаю из себя то, в чем никогда и никому бы не признался. — Не знаю как. Я привык, что у меня тихо. Всё на своих местах. Всё по правилам. Когда что-то ломается… реагирую на автомате. Неправильно. Я знаю. Простите.

Ксения молчит долго. Опускает глаза, разглядывая край стола.

— Она не хотела, — тихо говорит она, защищая дочь. — Она просто увидела, как блестят кристаллики, и захотела один себе. Потянула — и всё посыпалось.

— Я знаю. Я не должен был так срываться.

Пауза затягивается. Даринка осторожно выглядывает из-за стакана, смотрит на мать, потом на меня, забавно насупив бровки.

— Ты злой, — выдает она со всей детской непосредственностью.

— Я не злой, Даринка.

— Злой. Ты лугался на маму.

— Я не ругался. Я просто строго говорил. У меня такая дурная привычка.

— Стлого — это значит лугался, — авторитетно заявляет она.

С такой железной уверенностью, что у меня где-то глубоко внутри шевелится давно забытое желание рассмеяться. Я едва успеваю его задавить. Краем глаза вижу: Ксения смотрит на меня во все глаза. Ждет, как отреагирую. Будто я сдаю самый важный экзамен.

Похоже, так и есть.

— Я не привык к шуму, — говорю я, глядя на мелкую. — У меня дома всегда тихо. Когда этот порядок нарушается — злюсь. Но не потому, что вы с мамой сделали что-то плохое. Просто я привык жить один. Много лет.

— А почему один? — тут же спрашивает она.

Я осекаюсь. Такие вопросы мне не задают. Ни партнеры, ни друзья. А эта кроха смотрит на меня серьезно, не мигая, как на сложных переговорах. И ждет ответа.

— Так вышло, Даринка.

— А сейчас не один?

Я перевожу взгляд на Ксению.

Мне хочется, чтобы она подняла глаза. Чтобы посмотрела на меня. Прямо сейчас.

— Сейчас, кажется, нет, — говорю я, глядя на нее.

Она не поднимает. Но румянец на щеках становится ярче.

Мелкая важно кивает, будто ответ ее полностью устраивает. Отставляет стакан, сползает со стула и деловито топает к хлебнице. Ксения дергается было следом, но я едва заметно качаю головой: пусть.

Даринка долго возится у столешницы, сопит от усердия. Отламывает кривой ломоть хлеба, пальцем размазывает по нему масло, сверху шлепает кусок сыра, который свисает с краю. Потом несет этот бутерброд мне и останавливается у моего колена.

— Это тебе. Милиться.

Я смотрю на этот ломоть. Белый хлеб, масло, жирный сыр, отпечатки маленьких пальцев. Мой диетолог упал бы в обморок прямо здесь. Я беру бутерброд и откусываю. Мелкая следит за каждым моим движением, затаив дыхание.

— Вкусно, — говорю я. И не вру.

Она смотрит на меня снизу вверх огромными голубыми глазами — материнскими, один в один.

— А можно шуметь?

— Что? — я даже теряюсь.