Книга Сторона теней, страница 107 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

В основе рассказа – подлинные черты шахтёрского быта Пермской губернии рубежа XIX–XX веков. Главной угольной кузницей Урала в те годы был Кизеловский угольный бассейн. Горняки работали при керосиновых лампах «Бог в помощь», носили номерные жетоны, оставляли подношения на камнях и верили в Горного батюшку – хозяина подземелий.

Колдуны-знатки были такой же реальностью деревенской жизни, как староста или бригадир: к ним ходили лечить детей, отводить порчу и заговаривать шахты от бед.

Благодаря россыпи таких поверий и появилась эта история о живых и мёртвых, о долге и прощении.

Изрядно подгнившее, сочащееся бражным соком яблоко ударило Аксютку между лопаток. Коричневая юшка потекла по спине до самого пояса телогреи. Девочка не обернулась, лишь повела плечом. Запахло сладким яблочным тленом. Аксютка вздохнула – опять матери работы прибавится. Частенько приходила дочка то в саже (Фёклины пострелята из-за забора выпрыгнули да чуть на голову ей мешок с золой не надели), то в тине, с головастиками в косе (окатили дураки из ведра речной гущицей с самого дна, не поленились на мелководье залезть).

Раз за разом стирала Аглая дочерины пожитки, тихонько ругалась на них на чём свет стоит сквозь зубы. Аксютка уже и сама стирать умела, но тут мать лишь вздыхала да дочь от корыта отодвигала. Та сама хорошо такую грязь не застирает – только по ткани размажет. Эти негодники вечно умудрялись всем самым вонючим да марким девочку окатить.

А вот за пятна не ругалась. Понимала, что не даст дочка отпор двум однобрюшникам-негодникам.

Аглая уже грозилась дойти до Фёклы да на сынков её нажаловаться. Но каждый раз висла Аксютка на материном подоле, просила: «Не ходи, матушка, негоже».

Как остались Аксютка и Аглая одни, так некому стало девочку защитить. Впрочем, оно раньше и не требовалось.

Отца своего Аксютка помнила хорошо. Да вот только помнила одно, а говорили о нём частенько другое. На селе сказывали, что был вечно Егор угрюмым да нелюдимым, кроме жены своей Аглаи да дочки, никто светлого взгляда да доброго слова не удостаивался. Дела вёл справно, оттого, как преставился, жене и дело налаженное перешло, и скарба нажитого много осталось. Но говаривали, что непрост был Егор, ой как непрост. Дед Егоров был известным колдуном на селе, но ни Егоров отец, ни сам Егор в чёрных делах не были замечены. Не больше остальных сельских. А что, охотники вон стрелы да ножи заговаривают перед ловитвой, рыбаки обереги надевают, чтоб волна непокорная сети не сбила да самого не потопила. Что плохо в том? Коль каждого, кто оберечь себя хочет да наживу притянуть, колдуном окрестить, так в селе небось и не останется чистых от волшбы людей. На это попы глядят укоризненно, да толку в том? Всё равно люд будет и обереги заговаривать, и водяным с лешими снедь носить в угождение.

Сказывать начали уже после того, как Егор пропал в начале весны. Оно-то много кто на селе пропасть может: кого под воду с концами утащит, да тела вода не отдаст. Кто в лесу заблукает да боле не выйдет уже: волки подерут, медведи позарятся с голодухи. Вот и Егора не нашли. Обнаружили лишь обрывок пояса, Аглаей-искусницей вышитый, тут не перепутать. Легка Егоровой жены рука, таких стежков ни у кого нет. В крови был пояс, подранный чем-то, будто когтями, с одного конца. А вот с другого – узелки обережные, да всё чёрными нитками переплетённые… А вот только обережные ли? Бабка-знахарка, что лишь взгляд бросила на пояс тот, завопила-заголосила, что колдовство тёмное на поясе свершалось. Так ей и поверили, отчего бы знающему да мудрому человеку не поверить.