Книга Сторона теней, страница 109 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

А как Егор пропал, так будто выбрали сорванцы Аксютку-безотцовщину своей главной жертвой.

Вот и сегодня девочка не заплакала, а лишь, вдохнув запах яблочного тлена, повела плечом. Подумала, что матушка снова расстроится. Вот если бы была Аксютка сильной, высокой, смелой, так давно бы руки сорванцам поотбивала. Но была она на два года младше, намного слабее. Те вон какие – пухлые да налитые, друг от друга не отличимые. Как их только мать родная узнаёт? Что волос, что голос – будто один человек.

Вот и сейчас два одинаковых подленьких голоска шептались да похихикивали под кустом боярышни, неровен час, ещё какую дурость надумают. Нутром чуяла Аксютка: если показать им свой страх, так это их только раззадорит, тогда уж одной падалицей не ограничится. Можно было бы подумать, дескать, ну её, бруснику эту. И завтра пойти (да будет ли день сухой?). А пока закрыться бы в избе, где нет пристальных охотничьих взглядов сквозь полуоблетевшую листву, где за тобой не слышно лисьих лёгких шагов, где не нужно ждать каждое мгновение, что вот-вот ударит в спину камень, прилетит гниль какая аль грязи шмат.

На радость мальцам воротиться домой. Будут они горды собой: гляди-ка, девку малую в лес не пустили по бруснику. Как подумалось это, так выпрямила спину Аксютка, взор в лесную глубь устремила. Не даст она себя напугать, не позволит загнать себя, что собаку ничейную, в угол. Когда захочет сама из леса домой пойти, тогда и пойдёт. А не по воле этих двоих.

Аксютка изо всех сил старалась держать спину прямо. Не оборачивалась, глядела только вперёд, где темнела полуоблетевшая чащоба. Желтоватые обрывки чуть заметно шевелились от слабого ветерка, который долетал сквозь опустевшее сероватое марево. Там, где летом трепетала листва, разрезали воздух птичьи догонялки, мельтешило комариное месиво, царил мрак. Зеленел лишь влажный, мягкий мох, что с хлюпаньем пружинил под ногами, да листья брусники, омытые мелкими капельками. Аксютка слышала, как десятком шагов позади бубнили тихонько Макарка и Гаврила. Этот шепоток, неразборчивый, приглушённый, разносило эхо, поднимало куда-то вверх, к самым верхушкам крон, где желтушной листвы оставалось поболе. Близко не подходили, пакостей не делали. Знать, выжидали, когда склонится Аксютка над кровавой каплей брусники, подставит под удар уязвимую спину. Оттого бежал по позвоночнику вниз холодок, леденело темя. Затылком чуяла два горячих взора, что прожигали косынку, ощущались кожей.

С каждым шагом становилось темнее. День выдался пасмурный, но птицы летали высоко – знать, дождя не будет. Чащоба густела, пусть и без листьев. Чем глубже в неё, тем ниже казалось небо, пуще в устьях ветвей синел сумрак. Выйдешь из леса – небо пусть и серое, но высокое, птицы суетливыми точками пестрят на нём. А в лесу поднимешь голову – ветвяная клеть скрывает тебя от высоты, прижимает к потемневшему, размякшему от влаги мху. Растекается куриная слепота, рисует в густых тенях размокшие силуэты. Не то коряга в серости лесной виднеется, не то лесавка, укрытая мшистым смарагдовым ворсом, застыла в тоске. Уже скоро, на святого Ерофея, отправится на боковую леший, впадёт в зимнюю спячку до тех пор, пока сугробы не расплачутся ледяными ручьями, не размякнет земля под их предсмертными слезами. Оттого пока можно увидеть его кафтан листвяной да мшистый, что мелькает средь влажных коричневых стволов напоминанием о почившем лете.