Книга Сторона теней, страница 112 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

Взгляд упыря зацепился за Аксютку. Её смятую фигурку, окровавленную ладошку, слезинку в уголке глаза. Застонав, он дёрнул головой, стиснул пальцы на плече мальца ещё сильнее. Тот болезненно охнул и, почуяв, как ноги отрываются от земли, схватился за костлявую руку, которую доселе всё старался отпихнуть, ускользнуть из хватки.

Аксютка слышала, да и матушка сказывала, запугивая дочку, что тонут люди в трясине медленно. Чтоб не забредала дочка в болотные топи, никакая ягодка аль грибок того не стоят. Утягивает она жертв жадным бездонным ртом, смакуя, всасывая в себя. Но малец бухнулся комом, что камень. Сомкнулось над ним болотное полотно, плюхнуло рясковой волной. И вновь расправилась коричневая ряска, растянула узор по глади.

Из-под чахлой берёзки раздался крик. Сначала мальчик кинулся было на помощь брату, в сторону трясины. Но, осознав, что ничем тут уже не помочь, повернул в чащобу. Поскальзываясь на бугорках, покрытых алыми бусинами, падая на мох, размазывая по щекам грязь и брусничный сок, мальчик торопился в самую глушь. А что в той глуши? Лишь замершие тусклые листья, одни едва колышутся на засыпающих ветках. Другие уже устлали твердь.

Упырь в три шага догнал его, толкнув в жёсткую, по-осеннему ледяную землю. И, склонившись, протянул руку. С рукава посыпались мелкие земляные комки, дохнуло ещё пущим хладом.

— Тятя! Не трожь его, тятя!

Акстюка словно выросла из-под мха, встала между ними. Позади неё всхлипывал мальчик, впереди, не дыша, стоял покойник.

— Пусть уходит. Отпусти. Простила я его.

Упырь наклонился ниже. Взял окровавленную ладошку в свои тёмные, жёсткие пальцы, уставился на неё. Окрасила живая алая кровь мёртвую кожу.

— Заживёт это. Ты только дай ему уйти.

Голосок её дрогнул, сорвался. Застонав, прикусив палец здоровой руки, девочка запрокинула голову, чувствуя, как потекли слёзы, как ледяные капли заструились до узла косынки под подбородком.

Не выдержав, она резко шагнула вперёд, прижавшись к замёрзшему каменному телу. Как раньше. Когда приходил отец из поля или леса, летела она в его объятия, утыкалась в тёплое, родное. Вот и сейчас, пусть и не было больше того тепла, да другое тепло было.

— Уходить тебе надо, тятя. Иди, – тихо молвила она, отступив на шаг. Да всё глядела в знакомое, совсем для неё не страшное лицо. Другие лица пугали её, как то, что сочилось ужасом за её спиной.

Застонал мертвец, но качнул головой. Сжал испачканную кровью ладонь в кулак, поднёс к впалой щеке. Будто милость какую, радость.

Пробормотал что-то неразборчиво, полез суетливо за пазуху. И вынул кусочек пояса. Обрывок его ещё по весне нашли, а вот второй кусок так и остался у мертвеца. Что поднялся после гибели своей в чащобе, что не нашёл покоя во царствии Божием. Стёрла земля человеческое, утянула вниз, под корни древесные, память. Да не всю. Есть в мире то, что и после смерти не забывается.

Протянув окровавленную ладошку, Аксютка взяла остатки пояса. Были на нём чёрные узелки – обережные ли, колдовские ли? Оно ей и не важно было. Лишь бы от тяти. Оно в любом случае обережное.

Последний раз взглянув на неё и в лице не изменившись, мертвец, словно нехотя, нетвёрдыми шагами ушёл прочь. Застыв, что жена Лота, Аксютка глядела вслед, тихонько всхлипывая.