Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 66 – Федерико Финшельстейн

В своем взгляде на антиимпериализм Такуара также воспроизводила националистический взгляд на историю. Такуарас верили, что антиимпериализм может быть объединен с империалистическим понятием аргентинского превосходства в Латинской Америке. Они с гордостью писали на стенах граффити «суверенитет или смерть». Для них защита Аргентины была героическим опасным действием, которое могло привести либо к убийству «Другого», либо к жертве собой. Как и националисты до них, такуарас использовали традиционные аргентинские кладбища как места памяти. Такуарас регулярно встречались на кладбище Чакарита, чтобы почтить память своего первого «мученика», националиста Дарвина Пассапонти, который умер за «Бога и родину». Эти ритуалы инициации в конечном счете приводили к насилию. Например, в 1962 году тысяча такуарас спровоцировала беспорядки, когда они встретились на кладбище Реколета, чтобы воздать должное Факундо Кироге, аргентинскому каудильо девятнадцатого века. Это мифическое рассмотрение истории Аргентины не было новым. Это была переработка Такуарой аргентинской фашистской ревизионистской традиции, которая снова была в моде в 1960-х годах, а также в Аргентине начала двадцать первого века.

И последнее, но не менее важное: молодежь Такуары была в восторге от жестокой виктимизации врага. Они рассматривали насилие как источник политической эмансипации. Крайнее насилие приведет их к абсолютной власти. Они объединяли агрессивные превентивные физические действия с утверждением политики как желания. Как и многие другие фашисты, они считали инстинктивное насилие мифическим источником политической легитимности. И в типичной аргентинской фашистской манере они объединяли насилие с сакральным. Их война была «справедливой войной».

Безусловно, не было никакой разницы между этой реификацией насилия и той, которая была представлена межвоенными националистами. Оба движения, например, считали еврейское тело местом жертвенного насилия ради Бога и родины. Но Такуара представляла свои действия в более зрелищных терминах. Еврейские здания с множеством аргентинских евреев внутри регулярно обстреливались из пулеметов и бомбились, часто на еженедельной основе. Националисты всегда описывали акты пыток в довольно непрозрачных терминах. Когда Такуара похитила Грасиэлу Сироту, 19-летнюю аргентинскую еврейскую студентку университета, и вырезала свастику на ее груди, это предвосхищало явную идеологическую практику биологической надписи, которая позже станет обычной в аргентинских концентрационных лагерях. В тот же период другой молодой человек, Рикардо Эральдо Д'Алессандро, был перехвачен пятью мужчинами, которые набили свастики на обеих его щеках. Что касается дела Сироты и других случаев насилия, позиция правительства Аргентины президента Гидо, выраженная его министром внутренних дел Карлосом Адроге, заключалась в «глубокой озабоченности расовой проблемой». Как правило, министр призывал «все сектора» к «сотрудничеству» для решения проблемы. Менее двусмысленно начальник полиции, отставной капитан Энрике Х. Грин, фактически обвинил жертву Грасиэлу Сироту во лжи и отрицал реальность антисемитских нападений. Более официально федеральная полиция выпустила коммюнике, в котором обвинила Сироту в участии в идеологической и политической игре. Для самих такуарас дело было просто предлогом для еврейской кампании против национализма, которая объединяла «фрейдистские содержания» с обвинением в том, что националисты хотят возродить в Аргентине условия нацистской Германии.